Они такие Тихони >_<

Тихоня или Тихо, она же Медока (с яп. «Тихая»), одержима Гуро-оптимизмом (Рей) и Яндере-патриотизмом (Люси), открыла Анкориджский фронт, ограбив оружейную лавку. Школьный Берсерк 69го уровня, обожает помогать людям, глава студенческого совета, строит скворечники, собирает мусор, после третьей мировой и в условиях тотальной педодиктатуры захваченных паранормальными подростками школ умудряется поддерживать порядок в доверенном ей округе. От всего сердца честно и искренне и главное – Серьезно! – помогает людям, создав для этого специальный анонимный ящик пожеланий; не человек, волосы меняют цвет в зависимости от настроения и доминирующей эмоции, мутант недоседьмого уровня. Коэффициент интеллекта (IQ) больше двухсот. Одержимая идеей – тут же начинает раздеваться до нижнего белья…

Lucy006170Lucy006157Lucy006149Lucy006171

А в мире – хаос, анархия, в условиях тотальной информационной войны между силами тьмы и света в городах орудуют молодежные банды, во главе которых стоят захваченные демонами из иных миров «подростки с паранормальными способностями». Эти же Гости из «прекрасного далека» крушат Систему где только можно и вселившись в детей сильных мира сего берут своих отцов и матерей под контроль и играючи дерутся ими за власть над постапокалиптическом миром. В результате обмена ядерными ударами между силами НАТО и Китаем с Россией погибло где-то около тридцати трех миллионов человек, но каждый день в мире гибнет еще по пятнадцать миллионов, однако некоторые уголки планеты живут себе как раньше. Ну… почти. А все благодаря таким вот Тихоням, ж ня! >_< P.S. «Тихо» название кратера на…

Lucy006177Lucy006153

Тихоня, она же Тихо (кратер на Луне) или Тихоня [Имя] {Тихоня Люси или Тихоня Рей, Тихоня Алиса и т.д.}, Кудере и т.д. Переходит из тела в тело, из души в душу, после смерти помнит (или не помнит, в зависимости от настроения в момент очередной кончины…) кто она. Её часто швыряют волны океана людских душ, и она не всегда может выбрать, в ком в следующий раз проснется (ну или не хочет выбирать, потому что устала). Не любит силу, презирает ее, предпочитая рождаться в слабых не только физически, но и душевно девочках невольно в процессе жизни делая их сильнее – обрекает, в конце концов, на подвиг и еще одну мученическую смерть о которой потом напишут легенды. Обычно за пределами добра и зла и не делает разницы между добром и злом в людях находя и то и то одинаков необходимым для выживания слабого человечества, не любит судить людей, временами очень хаотична (на первый взгляд) в поступках. Тех девочек, в которых она живёт, зачастую называют «тихонями» при жизни, но это не эпитет, это тщательно завуалированное имя Странницы. Тихоня любопытна, зачастую спокойна, но временами одержима демонами Гуро-оптимизма и Яндере-патриотизма. Может носить Страруду. Мутант недоседьмого уровня. Героиня этих историй – она, Тихонечка… ну временами и её подруги в этих Странствиях по мирам, которые мечтают с ней, наконец, окончательно слиться, чтобы породить этот мифический седьмой уровень, в котором «сила» устремляется к бесконечности, а кривая на графике зависимости силы от уровня мутанта становится практически вертикальной. И солипсизм перестает быть иллюзией лишь одного существа, а становится реальностью всего мироздания.

Живущая, Бессмертница, реже – Смиляна (с сербского Бессмертник), Гайя (планетарная душа) Земли и т.д. Странница, как и Тихоня. Временами живет в ней или позволяет жить в себе, имеет распределенное сознание, часто багоюзит дюпая и альтя себя много-много раз, аки Христос хлебцы. Возвращая на мгновение в прошлое и получая копии себя самой – наблюдает за каждой из своих жизней слегка со стороны в любой момент отрешаясь от того что происходит с одной из её «кукол» и сосредотачиваясь на той которая за тысячи километров от этой. Временами склонна размножаться иными способами, как при помощи Страруды (деления) так и чьих-то милых рук. Гуро-пессимистична, в отличие от Тихони – любит кормить собой разных существ и покуда люди отравляют биосферу продуктами своей жизнедеятельности, Смиляна зачастую философски курит, хотя однажды попыталась стать Бикко-тян. Вне зависимости от того сколько её инкарнаций сейчас бродит по планете у неё единое мышление и она чувствует одновременно все свои жизни сразу. Предпочитает стратежки РПГ. Мутант недоседьмого уровня, помнит четыре миллиарда лет жизни лишь на этой планете.

Безымянная, Безымянница, Эманон (NoName наоборот), Дождик, Аме, Рэйн и т.д., Странница, как и Тихоня, но предпочитает путешествовать по мирам в одном теле, создавая всюду глифы возврата. Так она в случае смерти возвращается на пару дней, недель, месяцев или лет назад в субъективное прошлое и меняет его, временами даже не с первого раза, носит зеленую Страруду (из-за чего люди её считают вампиром) но встречаются версии Безымянки и с красной или синей. Часто она настигает себя из будущего как Квантов Бессмертная [Имя] {Например «квестовый персонаж» по имени Ленор Невермор}. Подобные встречи часто заканчиваются бессмысленной дракой или еще более бессмысленным чаепитием с тортиками аля K-on. Мутант недоседьмого уровня.

Потеряшкина, Потерянное Дитя, Мыша, Nezumi и т.д., Странница особого толка, бежит от себя, от воспоминаний, всячески старается забыться в том, что обычные люди считают скучным и неинтересным, а то и вовсе – глупо-опасным и откровенно безумным, её смерти одна ужаснее другой, она бежит в равной мере и от подвига и от предательства и от борьбы и от насилия и от жертвенности, мышка Нэзуми хочет убиться раз и наверняка. Не помнит ничего большую часть короткой жизни, а потом вдруг вспоминает все и снова хочет найти оригинальный способ убиться. Обычно редко доживает в любой из своих инкарнаций до восемнадцати, отчего-то считая это число проклятым (наверное, потому что оно «шесть плюс шесть плюс шесть») и боясь после этого стать чьей-то собственностью. В итоге она ничего не умеет сверх того чему научилась в данной своей попытке забыться (текущей жизни) и шатает её еще похлеще чем Тихоню, и одержима бывает всем человечеством сразу. Очень мнительна, из-за чего её подсознание творит с ней странные вещи, зачастую ведя её именно по тому пути судьбы который её более всего противен и обрекая на очередной побег во тьму оборачивающийся еще одной жизнью среди собственных отражений. Невольно овеществляет свое воображение, но никак этот процесс не контролирует сознательно, лишь подсознание на которым она не властна нисколечко, мало того – никогда не признает что, то что вокруг творится – результат её переживаний и мук, что эти демоны – лишь её, пусть их жертвами и становятся другие люди, а то и весь мир. Она никогда ничего не признает никогда ни с чем не соглашается и пори первом же упреке в её сторону пытается убиться, чтобы лишь не отвечать, ведь все что она может ответить людям – весь тот ад, в который погружается мир не ее, а ад людей, который её душа отражает обратно им словно зеркало, и ничего она с этим поделать не может, лишь снова сбежать, и они никогда такой ответ не примут, потому что они другие, они до конца будут верить, что могут контролировать свои решения и выбор этот – только лишь их, а она уже в это верить не может, вот так вот. Не любит Страруду и боится её считая что став частью Библиотеки – окончательно потеряет волю и станет игрушкой бесчисленных миров в которых станет вспоминать себя в самый неподходящий момент не в силах что либо изменить и борясь с собственными доппльгангерами – зеркальными отражениями её персонального выбора в квантовой матрицей мироздания, иными словами – с теми версиями своего «Я», которые выбрали другой путь, сделали иной вывод, изменились в иную сторону и приняли иное решение в Момент Итины, когда ветвилась история всего человечества. Мутант недоседьмого уровня, но считает себя человеком. Обычно она живет в беспамятстве ребенком и пробуждается полностью подростком чаще во время крупных стихийных бедствий и всевозможных катаклизмов, особенно войн и революций. Из особенностей души Потеряшкиной можно сделать вывод что все эти катаклизмы предвещают скорое её пробуждение и возвращение к ней памяти обо всех прожитых жизнях, то есть хаос приходит в очередной мир заранее как и подсознание опережает сознательную часть её личности – едва почувствовав что Потеряшкина сейчас проснется и «станет Буддой» (Будда значит пробужденный, но это шутка такая, с таким же успехом её можно именовать Нео или Клэр, ибо пробуждались они все, по-своему). А там и войны, революции, Антихрист-тян и её K-on с тортиками, врата в другие измерений, Кинговский туман, Кайдзю, третья мировая (а там и четвертая, пятая), вторжение демонов-инопланетян-захватчиков тортиков и нагибателей всех мастей, а в конце, если Потеряшки все-таки вы брала жить – пресытившиеся сферой развлечений люди окончательно превращаются в фанту (как альтернатива – колу) и на Земле продолжает своё существовании один огромный мыслящий океан вроде Соляриса, который будучи заражен кодом Потеряшкиной – умеет то же что и она но… чуть осознанней, все-таки все человечество не одна бедная маленькая тян.

В своей эволюции она часто сближаются, соединяются в нечто новое, становясь единым целым – проходят сквозь друг дружку либо общей тропинкой грёз, прикидываются друг дружкой в попытке стать не теми, кто они есть, а теми, кем хотели бы быть, так что трудно сказать, где одна из этой четверки Странниц, а где другая или – есть ли вообще они среди нас.

Lucy006172Lucy006176Lucy006173Lucy006147Lucy006166Lucy006174 Lucy006178 Lucy006179 Lucy006180 Lucy006181 Lucy006182Lucy006183

Сёстры Макги

Юки Нагато

Юки снова упоролась [пыльной] книжкой из коробки с чердака, которой [намного] больше полувека… о_О на этот раз не «Гиперион», а «Странник» Фрица Лейбера!

Такие дела творятся в доме с Кленовой улицы @_@ — Юки-тян в очках читает и охуевает.

-Однажды мы оглянемся назад и не поверим, что могли. Могли по-настоящему Мечтать и быть бесконечно Свободными от любого страха и любой публично-обывательской морали… – Скажет она утром сестре. Да у Юки Нагато завелась сестренка Ния, да она живет на верхней полочке в платяном шкафу, она инопланетянка [недоседьмая!], как и Тигришка.

Тигрица отвернулась от звезд и обратилась прямо к Полу:

— Вселенная перенаселена, Пол. Разумные формы жизни есть везде, планеты заслоняют звезды, архитекторы легкомысленно расходуют солнечную энергию на собственные цели. Они сжигают материю, чтобы получить энергию и постоянно что-то создают — новые формы, новые структуры, новые разумы.

Мы достигли бессмертия. Разум больше не ограничен смертью. Твой мир, Пол, одно из немногих владений, оставшихся у смерти в этом океане вечной жизни. Имея возможность путешествовать телом или духом, на выбор, разумные существа с разных концов вселенной ближе друг к другу, чем планеты вашей солнечной системы. Далекие галактики больше связаны со своим центром, чем государства на Земле, даже больше, чем пятьдесят один штат твоей страны.

Делами вселенной занимается демократическое правительство, одновременно и более мягкое, и более жестокое, чем любой из вымышленных богов. Может быть, ваше примитивное представление о небесах и, в особенности, ваше двойственное отношение к ним, как к великому чуду и одновременно вершине скуки, — не более чем верная догадка о том, каково это правительство.

Девиз нашего правительства — порядок и безопасность! Оно консервативно, его возглавляют наши старейшины, которые везде в большинстве с тех пор, как мы получили бессмертие. Они трудолюбивы, справедливы, милосердны (но только к слабым!) — и бесконечно упрямы!

Одни только правительственные архивы, записанные на молекулах, занимают искусственные планеты двух звездных систем. Главная цель правительства — запомнить и сохранить (но только в памяти!) все, что когда-либо случилось. Любая раса, которая не угрожает другим, даже раса на низком уровне развития, может рассчитывать на поддержку нашего правительства. Наши старейшины возражают против применения энергии в других целях, кроме как на защиту и созидание. Они возражают против проведения исследований подпространства и позволяют путешествовать в нем только полиции. Больше всего они боятся, что что-то может повредить или вообще уничтожить вселенную, потому что теперь, когда мы знаем, что бесконечность и не исследованные территории (не говоря уже о подпространстве!) могут нам угрожать, всех охватил страх. Но, коль скоро даже бессмертные должны размножаться, хотя бы в минимальной степени, чтобы поддерживать иллюзию, что они живут, правительство должно непрестанно искать места для новых поселений. Вскоре оно захватит и вашу систему, Пол, это так. Точка зрения большинства членов правительства по вопросу свободных неразвитых миров изменилась. Ранее к таким мирам относились, как к особым заповедникам, считали, что их необходимо беречь, пока их развитие не достигнет соответствующего уровня. Но теперь нужна их поверхность, их ресурсы и энергия их солнц. Эти миры должны быть скоро включены в нашу космическую сверхдержаву. Через каких-нибудь двести-триста лет вас это ждет. Конечно, с вами обойдутся заботливо и по-доброму, но это наверняка не будет происходить постепенно — когда уж начнется, то не минует и полвека, как все будет сделано. Все свободные миры будут захвачены и включены в единую систему нашей цивилизации.

Говоря вкратце, главная цель нашего верховного органа — хранить разум все то время, пока вселенная не умрет. Было время, когда мы думали, что это никогда не случится. Теперь, мы знаем, что это случится тогда, когда разум достигнет своих пределов, когда вся существующая материя будет служить разумной жизни, а энтропия во вселенной будет побеждена настолько, насколько это вообще возможно.

Они называют это будущее золотым веком. Мы — смертью. Странник — свободная планета. Его обитатели принадлежат к молодым расам, таким, как моя, которая произошла от одиноких охотников, близко знакомых со смертью и ценящих свободу больше безопасности. Мы ставим прогресс выше бессмертия, приключение выше безопасности. Риск и опасность для нас составляют смысл жизни. Мы хотим путешествовать во времени. Мы хотим не только увидеть прошлое, но изменить его, обогатить, вернуть к жизни бесчисленные ряды умерших. Жить в десяти — нет, в ста настоящих вместо одного! Вернуться к началам истории и создать все заново.

Путешествуя во времени, мы хотели бы исследовать будущее — не для того, чтобы взглянуть на угасающий огонь уютного камина, увидеть Разум в агонии на смертном ложе. Но для того, чтобы создать новый космос, в котором мы могли бы жить! Мы хотим лучше познать мозг — эту мыслящую массу, творящую разноцветную радугу внутри наших черепов. Хотя телепатия и общение вне обычных органов чувств для нас обычны, мы по-прежнему не знаем, существуют ли по ту сторону коллективной внутренней темноты другие миры и, если существуют, как к ним добраться. Пока что это только мечты.

Мы изменили бы все: мы исследовали бы безграничность духа, словно неизвестные континенты, пересекали бы ее, как пространство, пытались бы постичь, не лежат ли наши разумы, словно мелкие радужные раковины, на берегах единого моря подсознания — черного, бурлящего. Может быть, это и есть дорога к неприступным мирам. Мы хотели бы иметь устройства, которые бы воплощали мысль в реальность, — еще одна задача, которую пока никто не решил.

Мы бы открыли подпространство, чтобы пользоваться им не только для коротких прибрежных путешествий, плавая на краю опасно волнующей пустоты и никогда не теряя из вида знакомого берега. Мы бы отважно выплыли за берега вселенной в неведомые, черные, далекие пространства, в которых безумствуют грозные шторма. Это, собственно, задача для галактик, а не для одной планеты или даже ста. И все же мы готовы на одиночное плавание, если нет другого выхода.

Мы уверены, что, кроме нашего, бесчисленные количества миров странствуют в круговерти пустоты подпространства — миллиард биллионов листьев, подхваченных ураганом, миллиард биллионов снежинок, взвихренных метелью. Мы считаем, что эти вселенные отличаются от нашей, что основа их строения — другие частицы, или даже не частицы, а переменный континуум.

Миры, лишенные света. Миры, где свет движется медленно, как произносимые слова, или быстро, как мысль. Миры, где материя состоит из мысли подобно тому, как у нас мозг состоит из молекул.

Миры, где нет барьера между одним разумом и другим, и миры, где эти барьеры еще прочнее, чем у нас. Миры, в которых мысль реальна, а любое животное — бог. Жидкая вселенная, где планеты — пузырьки, и миры, ветвящиеся во времени, словно огромная водоросль.

Миры, где вместо мерцающих звезд космос заполнен огромными паутинами.

Космос из твердой материи, но без гравитации, миры, где больше или меньше измерений, чем у нашего мира. Миры, которыми управляют другие основные законы.

Если мы не найдем в подпространстве никаких миров, то мы сами их там построим. Создадим чудовищную частицу, которая породит новый мир и вынырнет из нашего — пусть даже она его уничтожит — как личинка из кокона.

Таковы наши главные цели. Если не упоминать о других делах, то мы хотим иметь оболочку, за которой можно было бы укрыться. Мы не хотим, чтобы кто-то контролировал нашу планету и наши мысли. Мы хотим иметь столько оружия, сколько нам нужно. Мы требуем права на исследования и сохранение их в тайне. Никакой инспекции! Мы хотим путешествовать на нашей планете, куда нам захочется, даже если нас не ждет предварительно заказанная орбита. Мы хотим, если нам та понравится, жить среди звезд, в холодной темной глуши, сжигая водород, словно траву в прерии. Или в океанических глубинах пространства между одинокими галактиками.

Путешествовать в подпространстве, которым могут сейчас пользоваться только полиция и члены правительства.

Мы хотим иметь возможность подвергать свою жизнь опасности и страдать, иметь возможность поступать глупо, иметь возможность даже умереть! Такие планы ненавистны нашим старейшинам, для которых любая перепуганная мышь, раненый воробей и тигр, пылающий в пустоте ночи, имеют одинаковую ценность. Правительство хочет, чтобы рядом с каждым солнцем мерцал голубой огонек хранителя, чтобы каждую планету патрулировал крейсер охраны порядка, чтобы полицейские корабли кружили в межзвездной пустоте — легавые повсюду, оскверняющие светлые, кристально чистые звезды. Тысячу лет тому назад правительство хотело ограничить свободу вольных, строптивых, незакабаленных существ. И мы вынуждены были переселиться на одну общую планету. Мы завоевали признание своим трудом и нас не трогали, мы жили по-своему. Нам казалось, что так будет всегда, но вдруг оказалось, что, объединившись, мы сделались легкой добычей для полиции. Сто лет тому назад мы предстали перед судом. Вскоре стало ясно, что мы проигрываем процесс. Правительство ограничило нашу свободу, запретило проводить исследования подпространства и путешествия в нем, не оставив нам никаких шансов самостоятельно решать проблемы вселенной.

Мы должны были сдаться или умереть. И мы убежали. С той поры продолжается безуспешная погоня. Гончие псы постоянно идут по нашему следу: мы планета, преследуемая другими планетами. Для нас нет в космосе безопасного места, для нас нигде нет убежища — осталось только подпространственного шторма, который мы еще не в силах обуздать.

Представь себе, Пол, что подпространство — это море, его поверхность — это известная нам вселенная, планеты — корабли, а Странник — подводная лодка. Мы выплываем на поверхность у какого-нибудь пустынного Солнца, еще не застроенного искусственными планетами. Когда приближается погоня, мы должны погружаться. Иногда мы не успеваем бежать вовремя и тогда, прежде чем мы исчезнем в жестокой темноте пустоты, нас вынуждают принимать бой.

Мы уничтожили три солнца в далекой галактике только для того, чтобы сбить преследователей со следа! Может быть, мы уничтожили и какие-то планеты, но я в этом не уверена.

Иногда наши безжалостные преследователи объявляют перемирие и начинают переговоры, надеясь переубедить нас. А вдруг на нас подействует свет их убеждений, озаряющий их вселенскую тюрьму? А затем снова направляют в нас ракеты и смертоносные лучи. Два раза мы ставили все на карту, чтобы найти другой космос. Мы убегали за подпространство и плыли куда глаза глядят, но вихри, безумствующие в подпространстве, опять загоняли нас в ту вселенную, откуда мы так старались убежать. Тогда у нас возникало чувство, будто мы продираемся через волшебный заколдованный лес или бредем по тоннелю, который, по странной случайности, ведет обратно тюрьму, откуда его начали копать.

Мы — многоэтажная космическая станция, странствующие рыцари вселенной. У нас нет разрешения даже на странствия, нас преследуют по закону. Но почему мы должны придерживаться этого закона?

Мы стараемся не изменять своим принципам, но это не всегда удается.

Мы понапрасну причинили столько зла твоей планете, Пол. Так мне, по крайней мере, кажется, но я не уверена, ведь на Страннике я только слуга.

Я скажу тебе только одно: я хотела бы, чтобы нас больше не проклинало ни одно живое существо, я хочу, чтобы мы опять нырнули в темные волны подпространства. Говорят, что на третий раз обязательно тонут. Что ж, пусть так и будет!

Голос ее неожиданно прервался и она воскликнула:

— Ах, Пол, У нас столько прекрасных идей, нами движут мечты, и все, что мы можем — это причинить вред другим! Удивительно ли, что нас манит смерть?

Тигрица замолчала. Через мгновение она сказала спокойным холодным тоном, как будто опять замкнулась в себе:

— Я уже все сказала, обезьяна. Если обезьяна хочет, она может теперь считать себя благороднее кота.

Пол глубоко вдохнул и выдохнул. Его сердце колотилось. В других условиях он, возможно, поспорил бы с Тигрицей и постарался бы прояснить сомнительные места, но теперь ее рассказ остался для него как данность, словно сверкающая рукопись, где знаками служили алмазы звезд под ним.

 

Back to the Future Theme

«Странник» — огромный космический корабль и планета (с греческого «Планета» переводится как «Странник»), сорванная с орбиты сбежавшими от полицейской галактики бессмертными  от рождения и обреченными на трудолюбивую вечность Детьми разных рас и мировоззрений. Самые разные, плохие и хорошие – они однажды вынырнула из варпа на орбите Земли. Так система Земля – Луна – Странник стала тройной и вращалась вокруг общего центра масс. Нужно ли говорить что это привело к чудовищной катастрофе и вымиранию самовлюбленных видов полуразумных приматов? Воды поднялись в приливе которого не было никогда еще на земле если не брать во внимания гониво библии на тему потопа и ноющих Ноев, Америка заделаюсь эмо и в грусти великой благополучной утонула к чертям, так появился легендарный (судя по количеству постов в сети на эту тему) пролив между Канадой и Мексикой. Умудренные опытом и облеченные властью и отяжеленные семьями не менее чем деньгами люди Земли думали что их пришли завоевывать злобные инопланетяне и отнимать у них спокойную и размеренную демократию, а они, эти бессмертные Дети – бежали, потому что искали свободы от бесконечных миров бесконечной демократии.

Gladiator – Nowwearefree

«Виллекулла» – перевернутая, вверхтормашками, Пеппи Длинныйчулок

От «Тех Марико», которые живут в сети.

-А мы с братиком Lain заканчиваем «Запрещенный приём сестёр Макги» >_< Таки включили его как роман-в-романе в свою антиутопическую сказку…

-И там будет кролик Донни Дарко! Mad World, Gary Jules саундрекиз Donnie Darko…

«Для тех, кто грустит на свои дни рождения…»

Алиса и Чарли будут играть по мирам вечно…

И их не надут, никогда-никогда…

MadWorldDonnieDarko

-Почему ты носишь этот идиотский костюм кролика? – Спросила Алиса.

-А почему ты носишь этот идиотский костюм человека? – Ответил он ей.

Снимиего…

Сними…

Городские легенды не врут


Волосы девушки были каштановые. Нос крупный, когда она, наклонившись, рассматривала карту – он действительно показался Лене крупным. Но, стоило Виолетт поднять на неё свои карие глаза, как Лена смутившись, отвернулась, отметив про себя, что носик у девушки совсем не крупный, просто – сильный. Эта реакция, нормальная для парня и странная для девочки заставляла Виолетту смотреть на Лену все чаще и чаще.
Губы у Виолетты были обычные, розовые бледные и красивые. В ней было все женственное и обычное, и вместе с тем смешано не так, как привыкла Лена. И та соглашалась – да Виола обычная, но к ней тянет. На Вио была серая рубашка, которая в застегнутом состоянии едва доходила до пупка. И такая же – мышиного серого цвета юбка. Больше на девушке не было надето ничего, Вио ходила босая по старым гнилым доскам хижины Чертовой Ямы. При свете костра её кожа походила на сгущенку. Наверняка иллюзию сладкого создавала слюна, против воли Лены скапливавшаяся у неё во рту.
И Лена не задавала вопросов – что делает тут девушка одетая, словно для городского офиса. Точнее раздетая, словно для него, ведь Вио расстегнула на одежде все пуговицы и та спокойно развивалась, обнажая небольшую грудь каждый раз, стоило Лене взглянуть в её сторону.
Лена просто смотрела иногда исподтишка и чувствовала, как её собственная полная грудь давит, стремясь вырваться на свободу из плена одежды. Не думала и размышляла на тему – почему испытывает это сейчас. Просто попало. Вот ощутила внезапный прилив нежности к ней, особенной нежности, захотела обнять и – сделать что-то еще. А вместо этого просто шаталась рядом, мешая работать.
Работа у Виолетты была наистраннейшая.
А в яме и вправду не было дна. Но Лена не боялась, разглядывая её мокрые стенки, уходящие, словно в саму преисподнюю. Вот только обещанного бледного пламени внизу не было видно – просто темнота, которая сожрала полкилометра веревки с камнем и не хотела отпускать.
-Видимо проход сужается на глубине пятисот метров. – Заявила Вио. И посмотрела прямо в глаза Лены. Та отвернулась.
-Так. – Вио поправила одежду, ненароком приоткрыв сосок. – Чего ты хочешь?
-Домик на Марсе. А ты?
-Я? – Виолетта странно удивлялась, словно испытывала оргазм. – Раздеть тебя и трахнуть.
В животе у Лены жахнуло. Скорее от неожиданности признания, граничащего с телепатией, чем от смысла сказанного. И уж точно – не от формы. Это было грубо? Нет, скорее так говорят о плане на следующую пятилетку – обычно и слишком старо, не соответствующе миру.
Все мысли пронеслись в голове у Лены, в результате девочка просто отвела глаза, краснея, слов не было.
-Чтобы ты не смотрела на меня так больше. Я не влюбилась в тебя, не думай. Просто два фактора: первый, — Вио загнула палец, — у тебя грудь подходит для моей «коллекции».
-Коллекции??
-И второй, — Вио разогнула и снова загнула тот же указательный палец, — ты отвлекаешь меня от моих дум.
Лена схватила её за руку и стала двигать пальцами.
-Ты чего?
-Что у тебя с рукой?
-С детства такая. Но левая – в порядке.
-Они не двигаются?
-Я в порядке! – Вио выхватила руку. – Между прочим, я спелеолог, могу с двумя двигающимися пальцами на правой руке спуститься туда, куда ты свалишься мешком костей.
-Верю. – Спокойно согласилась Лена. – Но что с ними?
-Ударилась.
-Сильно?
-Не помню, потеряла сознание.
-Значит сильно.
-А слабо не бывает – если помнишь ушиб, значит, приложила достаточно, если забыла – значит еще чуть сверх меры. Только не говори мне, что ты из тех девочек, что помнят о каждой обиде?
-Человеческих обидах?
-Да какая разница – природа или человек, все в этом мире заканчивается одинаково, на ерунду просто не должно оставаться времени, ты либо делаешь все и прямо сейчас – либо не делаешь ничего вообще. Никогда.
Что Виолетта и продемонстрировала, уложив Лену на доски (грязные причем) и раздев. Но тут ничего не случилось. Помешали: скелет, подвешенный под потолком, полном паутины (вначале Лена приняла его за бутафорию и решила, что их определи, но оказалось – скелет настоящий, бедолага-исследователь повесился с горя) и жившие между досок светящиеся жучки. Они строили хороводики, передвигаясь один за другим. Это было красиво. Но не настолько, чтобы позволять им забираться на себя в такое интимное время.
-Я жука проглотила. – С обидой детской заметила Лена, отрываясь от мокрого лона подруги. – Он полз по тебе, а может и в тебе. У тебя внутри ползают жуки?
«Там жукатник и он – чешется, как влажный Чешир, полижи его!», сказали, молча глаза Вио. Два глаза моргнули в полутьме в ответ. Стонали вековые доски.
-Вот ведь несчастье. Теперь он будет у тебя в животике светиться.
Виолетта расхохоталась холодно и зло, под стать принцессе из сказки Грим, злой и самовлюбленной, но под этой маской была теплота, может другая маска, а может и что-то еще.
Её рука покоилась в волосах Лены – длинных прямых и жестких, странная грива, неподвластная расческе, гребню и слушающаяся только пальцев хозяйки, черные как смоль они устилали теперь пол, который любившая хоть какую-то чистоту Вио убрала сразу, как они «вселились» сюда.
Словно привидения?
Вио вскочила и увлекла Лену за собой из хижины.
Тут почти не было видно звезд, несмотря на ясное синее полуночное небо. Было светло – все видать, наверное, фосфор – решила Лена. Они лежали на траве и Лена спросила:
-Где звезды?
-Мы в низине – ответила Вио – и поцеловала в лоб. Так нежно, как мать дочь. После чего перевернувшись, оказалась верхом. Она массировала полные груди Лены, раскачиваясь на ней в полузабытье, и напевала что-то под нос. А в сотне метров в камышах бродил кто-то. Может кабан, а может – и охотник. Но их костер потух, и девочек не видно было даже в такой – неявной темноте. Потом её пальцы остановились и стих голос.
-Что?
-Хочешь, я тебе расскажу историю?
-Пока не услышала начало, как я могу знать.
-А ты слушай.
Лена опустила руки на девичий живот Виолы. Мягкий и приятный, он играл в её руках этой ночью, а Вио играла с ушами Лены, шепча туда сказки. А потом пришел общий сон.
-Боишься меня? – Виолетта открыла рот, высовывая острый язык и снова пряча его.
-А нужно?
Лена лежала в траве, руки прижаты к земле – их схватила Вио и не отпускала. Глаза девочки горели необычно ярко для ночи, слишком зеленые – так думала Лена, разглядывая это заострившееся лицо. В нем было столько похоти, что пора было уже бояться.
Но была одна проблема. Лена не боялась ничего и никогда.
-Ну, раз так. – Сказала Вио-читавшая-полуночные-мысли. – Тогда ты моя.
Она накрыла рот Лены своим, и в него брызнул поток ярких, ярко-зеленых светящихся жучков. Лена захлебнулась. Впервые, девочка чувствовала что тонет. Одна, в этом океане, что вливался в неё.
Они выбрались из носа и разбегались по лицу. Тугая боль в груди спускалась ниже, пока не достигла низа живота и не превратилась в острую. Из-под девочки, лежавшей в траве, светящейся в ночной тьме траве, растекался океан крохотных зеленых созданий.
Оторвавшись от этих сладких губ, Виолетта приподнялась в своем живом седле и посмотрела на Лену – сверху вниз, скосив глаза. Похоть не ушла, она лишь нарастала. Достигла какой-то невидимой грани и – резко оборвалась, сменившись апатией.
-Что только что случилось? – спросила Вио и глаза её враз потухли. То есть было так – они потухли, и Вио спросила в тот момент, когда зеленого пламени уже не было, но еще оставался странный шлейф.
-Ты меня поцеловала. – Откашлявшись, шепнула ей Лена.
-Случилось что-то слишком важное. – Растерянно сказала Вио.
-Конечно. – Согласилась Лена. – Еще бы, мне было так больно. Кажется – они все еще внутри меня ползают, эти твои жучки.
А потом Лена скосила глаза и посмотрела на дом. Он пах, так сильно пах зеленым нечто. Жучки, что жили в нем, рисовали узоры в темноте. Выбравшись из хижины, они неслись по стенам и крыше, образуя узоры. А потом Лена перевела взгляд на небо. Там горели звезды, их было так много, что в груди у девочки что-то сломалось. Как у ребенка, заглянувшего в бездну. Вот только страха не возникло, это удивляло саму Лену, привыкшую к отсутствию его в обычной жизни. Смирившуюся со своим дефектом, с нежизнеспособностью – как сказали ей мудрые врачи. И добавили тогда про выбитые гены.
«Это как нарушение пигментации, рождаются обесцвеченные люди – их называют альбиносы, а бывают люди, неспособные чувствовать боль», — дословно сказали они. В этом нет ничего плохого и ничего хорошего в общем тоже – ты просто немножко другая. Просто тебе нужно быть осторожной и не слишком увлекаться чувством боли. Просто ты должна выучить некоторые правила, которые твои одноклассники знают и так – от рождения. Они уже в них – а для тебя это как математика, сторонняя наука, вот и все.
-Что происходит? – Спросила она Вио. И та ответила.
-Не знаю.
***
Люси всегда была не от мира сего. Странная девочка, к которой Дика привязалась. Она читала ей, когда Дика не могла шелохнуться, когда она в одиночестве задыхалась – Люси становилась потайным окошком в летний сад, полный персиков и яблочных пчел. За это иногда Люси корил лечащий врач Дики, но та убедительно оправдывала свою позицию.
-Чтение больным может навредить им, даже если ты читаешь безобидные детские сказки – неизвестно как это скажется на их хрупкой психике. Ты будешь отвечать, если она наложит на себя потом руки?
Тут боялись навредить, первое правило врача в сумасшедшем доме – не навреди, в результате все пациенты постепенно сходили с ума окончательно. Врачи боялись брать на себя любую ответственность, все что они могли – назначать разрешенные препараты и смотреть если не за конвульсиями тела, то за конвульсиями души. Они травили друг другу анекдоты о клиниках, где применяются экспериментальные методики, это очень забавляло их – то, что врачи практиковавшие такой подход заканчивали свои дни в тюрьмах либо в лучшем случае на улице. Они все боялись прикоснуться к душе, они просто смотрели, как она мучается, изолировав эту душу от остальных.
Некоторые наверное получали от этого скрытое удовольствие, но таких не любили другие врачи. Главным правилом было смотреть и не получать удовольствия, делать что-то бессмысленное и бесполезное, для вида, и страдать от дел рук своих, когда бессмысленное становится вредным. Смотря на то как приносится в души пациентов зло, зло бескрайнего одиночества в повторении одних и тех же скучных серых моментов существования за которым кровавый кошмар бойни покажется раем небесным, смотря на это они должны были сами страдать от невозможности помочь, принимая это как расплату за свой тайный страх навредить пациенту и тем самым погубить свою карьеру или счастливую семейную жизнь. В конечном счете по-настоящему больными людьми тут были лишь лечащие врачи, а остальные – просто несчастными, которые были опасны или тяжелы для несущегося сломя голову в неизвестность общества «здоровых и счастливых» обывателей.
-Буду. – Отвечала Люси без запинки, но врач лишь качал головой – он явно не считал этого ребенка способным взять на себя ответственность Лечащего Врача, а её ответ – необдуманностью, свойственной тринадцати годам. – Она ведь не может даже шелохнуться. – Говорила тогда Люси. – За что вы её связываете? В вашей странной стране странные обычаи, но я вас не сужу. Просто подумайте – если она так будет лежать часами – окончательно сойдет с ума тут у вас. Можно я ей прямо сейчас почитаю?
И ей с сомнением, но разрешали. Странное существо лет тринадцати приходило после занятий в школе в это крыло, где наверное работал кто-то из её родственников, чтобы почитать таким как Дика.
Дика смотрела в потолок, чувствуя как за окном начинается дождь, смотрела на переливы света и слушала Люсин голос. Не то, что она читала – сам голос, в нем было что-то чего Дика желала больше всего на свете. Освобождения? На самом деле не сильно хотелось отсюда сбегать. Весь мир полон ими, они найдут её везде.
Призраки мертвых людей. Они приходили ночами и требовали того, что не смогли совершить при жизни. Хотели её тела, хотели войти в неё. А врач расспрашивал об её отношениях с отцом, почему-то фраза «войти в меня хотят» очень его интересовала, он видел в ней сексуальный подтекст и снова и снова расспрашивал об отце-индусе и матери-цыганке.
«Оправдывать позицию», «убедительно», «свобода» — такие слова временами смешили Дику, ей казалось что все человечество испокон веков живет в одной большой иллюзии. Она говорила Люси: «я не больна», и та кивала ей головой – девочка не этого мира – он соглашалась, она знала, ей не нужно было верить.
Когда Нелу впервые появился в её жизни он показался ей агентом какой-то тайной правительственной структуры. Возможно в этом был а капля радости, чуток разнообразия серых дней, но примесь грусти от осознания того насколько поздно это разнообразие явилось и какую бесчувственную внешнюю форму оно приняло отравило Дике все радость встречи с весьма симпатичным незнакомцем в черных очках. Когда Нелу вошел в палату он посмотрел на Люси, а та – на него. Ика ничего не прочла в черных очках, сквозь которые не различить глаза, но поняли – он как-то странно и пристально смотрит на девочку, словно увидел в ней что-то чужое. А дремавшая в полутьме дальнего угла старушка с молодым телом и невозможно старым лицом растаяла, словно Нелу был светом который сдунул застоявшуюся тьму. От неё оторвались какие-то лоскутки ткани и она сгорела, словно вспять, ушла назад. Еще мгновение назад тут были привычные призраки и вдруг Дике показалось, что она излечилась навсегда и больше ночами они не будут залезать к ней в постель, и она не станет кричать на весь коридор когда сколький язык духа какого-нибудь умершего тут старика примется исследовать её тело – снаружи и внутри.
Мир был липкий и вязкий на ощупь в её чувствах, подобный спруту у тебя под ночнушкой и тут – он вдруг стал таким каким и должен наверняка быть в жизни нормальных людей. Вся мокрота и грязь неправильного конца в безысходности начала, вся это мерзкая рекурсивная зацикленность ада, исходившая от призраков исчезла оставив лишь проглядевшее сквозь тучки солнце и кусочки утреннего тумана за окном, которые тоже – скоро сгорят под его лучами.
Люси опустила наконец свои внимательные и слишком детские для подростка глаза, взяла книги и улыбнувшись Дике – вышла из палаты. Она была не от мира сего, слишком далека от тех привычек которые люди называют чувствами, от тех правил невидимой паутины по которым живут. Даже призраки мучавшие Дику ночами были более земными чем она, они хотели лишь того, что не успели в жизни, они хотели её тела – молодого, её лица – еще не настолько состарившегося от бесплодной попытки улыбнуться.
Они говорили до самого вечера, это было неправильно, так долго разговаривать с незнакомцем. Оказывается Нелу знал её отца, когда об этом узнала дика они ничего не почувствовала, словно бы у неё не было отца, и она его никогда не любила. За окном медленно собирались самые тяжелые тучи её жизни.
Этот человек хотел чего-то от неё, как хотели многие до него. Или не так? Может – иначе? За окном громыхала гроза, внутри у женщины – тоже. Пришедший не понимал, что говоря одни и те же слова, люди понимают их по-разному. Что слова утешения могут угнетать, а любое предложение помощи – заставить почувствовать ярость. Или он знал? И все равно предлагал, надеясь на ответный жест с её стороны.
Дика усмехнулась. Нелу, пришедший к ней в палату, получивший право на свидание, право – которого не имел даже родной отец Дики, пытался заручиться её поддержкой. Дика хотела сразу спросить:
«Почему ты думаешь, что я тебе помогу? Я тут уже столько времени, что и не помню, как жила иначе… ты думаешь, я горю желанием отсюда сбежать? Когда-то горела, теперь ты лишь тратишь мое время, хотя нет – мои мысли…»
-С чего ты решил, что судьба человека, пусть и ребенка волнует меня? Я не знаю, зачем живу, я просуществую еще немножко, а потом уйду. Мне плевать – куда, во тьму или ад, там лучше, чем здесь. Там нет людей, которые судят по себе. Не знаю что лучше – безразличие и попытка помочь, ведь это так обязывает. Если в ответ на их доброту – ну никогда не скажу, что лицемерную – ты отвечаешь злом, то становишься такой нехорошей в их глазах. Если они хоть одну причину для ненависти к тебе увидят – не жди пощады, но если своим умом не могут понять – почему ты такая, то думают, что больна. Целый мир из присяжных. Они так похожи на тебя – ты появился тут, и предлагаешь помощь свою в ответ на помощь мою тебе в тот самый миг как я окончательно смирилась и дала себе слово не надеяться в этом мире больше ни на кого и не ждать от него ничего. Ты хочешь, чтобы я предала саму себя? Перешла последнюю грань, когда даже руки на себя не смогу наложить, ты хочешь чтобы я потеряла способность чувствовать печаль и обиду? Ты – дьявол, кто ты? Зачем мне от тебя доброта сейчас, как подачка. Словно кость, брошенная подыхающей совсем уже не от голода собаке. В аду нет присяжный заседателей! Там я найду покой… возможно – скоро.
Нелу с сомнением посмотрел на камеру наблюдения.
-Вот, понимаешь, — ответил он скорее на свои мысли, наклонившись и проведя рукой по щетине, — такое отношение, конечно, должно было при достаточных масштабах этих изменить природу ада, хоть немножко, но наблюдения показывают – ад остается прежним. Ты не одна такая, но таких мало. Гораздо больше людей, которым есть что терять и есть, зачем жить – они с радостью отправят тебя в ад и забудут, невольно и первое и второе, поверь – никогда не узнают, что девочка по имени Дика, выросла в девушку, почти женщину в этих стенах, а потом отправилась в ад. Это привычно для человечества, которое я поклялся защищать. Так давно, что тебе и не снилось. Я могу его проклинать теперь, но я тоже человек – я тоже не хочу предавать себя тогдашнего, ведь я помню тех, кому я служил. Абстрагирование – мощнейшая штука, но, сколько мир человека человек не абстрагируй, мир остается человеческим.
-Я не поняла, простите? – Заметила она слегка оскорбленным тоном и судорожно поправила очки. В эту секунду она вдруг почувствовала, что становится похожа на мать в свои восемнадцать с небольшим – такая старая внутри и уставшая, оскорбляется когда вот так врываются в её обжитый мирок палаты номер девятнадцать. Дика снова взглянула на странного человека с добрым именем. Лицо у Нелу не изменилось. Он ясно показывал, что не верит в неосознанную обиду, как защиту.
-Я имел в виду, — учтиво улыбнулся Нелу, — что так приятно мечтать об аде и о рае, созданном иными, высшими, низшими, потусторонними силами. Нежели признать тот факт, что все в этом мире создавалось людьми, вплоть до отношения к природным силам и формам, и нет никакого дела никому иному до человека, разве кроме него самого. Так было всегда, есть сейчас, и будет всегда; даже время у человека – лишь его, возникло с ним и с ним же умрет, лишь себя он считает центром и точкой отсчета, как уж тут пообщаться с иными созданиями?
-Вы считает, я мечтаю об аде другим людям?! – Вспылила Дика, кусая ногти. Нелу её злил, выводил из себя, хотелось напасть. Лишь одна мысль не давала этого сделать и снова отправиться в мягкий белый знакомый с детства карцер – Нелу был единственным, кто не пытался ей помочь, кто не пытался её понять, кто прямо и честно говорил: мне плевать на все твои проблемы, но не на тебя, идем?»
«Слишком поздно вы пришли ко мне сюда, теперь мне все равно – верят мне или нет, а когда-то для меня это было так важно…», подумала она. И внезапно для самой себя, Дика согласилась.
***
А корабли уходят в каботажный космос. Кстати – без резинки. Однако – здравствуйте.
Я и Серый опять заигрались у него на «хате» до позднего утра и на этот раз все не сошло нам с рук. Мать таки вызвала копов, как мне и обещала. А все началось с простого – её фанатичного убеждения, что игры – Зло, а компьютерные – Зло Абсолютное «ибо диаволово от диавола и раздвоенное копыто его пребывает в двоичном коде каждой богомерзкой игрушки на этом свете…»
Она хоть раз на компе играла? Или сюжетов понасмотрелась по ТВ? Есть разные игры, разная музыка, разные книги, это все равно что сказать: я читала Лимонова, теперь для меня ВСЕ книги – Зло, давайте их сожжем! Все, вместе с библиотеками и библиотекарями. Сожжение Хром. Кстати, в темные времена Инквизиции темные-претемные инквизиторы которые ничегошеньки окромя Ветхого Завета не читали и даже новый завет не признавали – именно так и считали. И жгли книги вместе с теми кто их писал. И моя мама вчера сожгла во дворе все мои диски, в который раз, все найденные, дезинфекция по расписанию. Молодец, я промолчала конечно. Прям 451 градус по Фаренгейту в стакане…
Так только святые отцы непорочные непорочно заявляют, что не разбираются мол они в сортах дерьма и все тут…
Перед моим взором мама, в руках у неё гигантский крест, перед ней наш сарай, оттуда – «что-то смотрит» и мама кричит: «Изыди, Неведомая Ебаная Хуйня (что пришла ко мне из мира от меня далекого) я тебя не убоюсь! Христос со мной, он меня не покинет в трудную минуту. Изыди!»
Разбежалась особь НЕХ короче…
Фишка в том, что – далекого…
Как матери объяснить что сериал «Школа» и реальная жизнь не одно и то же, не все там так мрачно? Что дети – это нормально, трава спасает от аллергий и одиночества, к тому же замедляет старение мозга, резинка – что-то синтетическое и противоестественное, а значит зло изначальное, ведь СПИД выдумали озабоченные евгеникой и перенаселенностью Земли врачи, суицидальность у подростков – норма, это естественный отбор мама, я тоже могу наглотаться таблеток если пойму что жизнь так рано не удалась, не надо меня еще и подталкивать своей опекой к этому. В конце концов этим на первый взгляд «глупым и эгоистически-бессмысленным шагом» мы оставляем жизненные ресурсы для тех, кто удачнее нас, лучше бы уж и впрямь как-то гордились «героическим поступком ребенка» (шучу конечно)… Как сказать матери, что гордость за свой жизненный опыт и стремление его хоть как-то передать нам – со стороны просто желание отсеять свое потомство, угробить часть его а часть довести до смертоубийства? Что её мнение о собственный действиях и последствия этих действия – разные вещи, что последствия непредсказуемы, потому что они обязаны быть такими. Что бояться и переживать она по природе родительской должна ибо нечего спокойно спать, когда экология на краю…
«Ну не туда ты мама смотришь! Дюну читай, скоро все компы сломают и будет Джихад!»
Ура, Джихад, ура!!! А Джихад и вправду Грядет, он близится! Вчера во сне видела как горит Москва а святые отцы наоборот крестятся, Москва все быстрее горит, а они – повешенные на крестах за яйца – еще быстрее крестятся  все наоборот да наоборот, словно отзеркалили их. И быстрее и быстрее и быстрее и быстрее… А в конце каток выдвинулся и была надпись: Прожиг Москвы успешно завершен на скорости 666х… т-т…
Эх…
После бесед с матерью о Боге милостивом к блудным дочерям и моем темном будущем наверное такие дурацкие сны снятся.
Вот мне интересно… Почему всяким Гай Германикам разрешено снимать там разные Школы и показывать эту порнографию по первому? Ведь потом наши мамы с ума сходят и водят тебя в школу как на расстрел. И в итоге получается – ожидание казни, ожидание, которое страшнее самой казни. Словно у тебя мама стоит за спиной с пистолетом, шаг влево – шаг вправо – расстрел. А ведь наши гены способствуют самостоятельному принятию решений, они заставляют нас не доверять родителям, не доверять уверениям что родителям можно и нужно доверять, думать самостоятельно, сбегать, они словно бы изначально знающие о собственной переменчивой подлости уверены – и мама может предать, если ей будет выгодно она и о камни расшибет дитя как кингуриха, выкинув из сумки, и тихо скушает его, тайком, не чавкая, как истощавшая после родов хомячиха. И еще оправдает потом перед самой собой этот «странный поступок». И в аборте виноват конечно плод. Ну конечно, мозги есть ума не надо, можно жить на эмоциях и все оправдывать в свою пользу. И все СМИ как одно – вы должны слушать родителей… Скажите уже правду, не по каналу про животных, случайно, оговорившись, а по первому, в новостях! Или для этого нужно захватить нам власть, чтобы людям говорили правду а не ту ложь, к которой у них лежит душа? Ужас… эх…
Наверное есть бездна между двенадцатью-тринадцатью и пятнадцатью, которую не перепрыгнуть, а может у каждого – своя тропа по жизни этой…
Романтично и чуточку философски я загнула, да?
Хата у Серого всем хатам хата, я как увидела – обалдела. А Серому тогда понравилось мое выражение лица, впрочем, это было полгода назад, теперь я как-то попривыкла и уже не так удивляюсь, что пятикомнатная квартира полностью в его распоряжении, так как предки живут в другом городе и там работают и служат. Они у него военные.
А мама пришла в милицейский участок. А мама сказала им вот что:
-Они там трахаются без презерватива и курят траву.
Менту было плевать, что подростки трахаются без презерватива, все равно в их возрасте из этого ничего путного не выйдет, и против анаши он тоже ничего не имел. Но в этот момент пришел участковый, ему тоже было плевать на то что подростки трахаются без презерватива, но про анашу он сказал:
-Изымем, накажем.
И заварил чай. Мама сходила с ума от нетерпения – когда же нас накажут. Но выпила с ним чаю.
-А вы скоро за ними выедите?!! Ведь они уже минут тридцать там трахаются, без презерватива трахаются и богопротивно курят анашу! Обкуренные уже небось все, и неизвестно что из всего этого будет!! – Не унималась мама в участке, руки ломала, хлопала дверьми и все порывалась взять тамошнюю ситуацию под свой контроль, так сказать – ухватится за бразды правления участком сонно-заторможенных тогда еще Российских и тогда еще как бы – ментов…
-Изымем. – Спокойно ей ответили привыкшие к таким как моя мама. – Подарим.
-Подарите?! Что вы им подарите?? Вы сказали накажите! Накажите их. Скорее!!!
-Анашу изымем. – Спокойной ей отвечали. – А резинку – подарим! – Не выдержав, рассмеялись матушке в лицо. Вот тут они и дали маху, моей маме нельзя смеяться в лицо, даже если ты матерый ликантроп, оборотень по-русски, на пороге зимней спячки да в погонах и мама моя тебе на один зуб, знай – она этого не одобряет.
Вся улица к концу неделю её беседы в участке с участковыми которые там «слоняются и бездельничают» знала на зубок, можно было даже утренник ставить. Она всем уши прожужжала про то, как к ней там отнеслись и села строчить в своем «мега популярном», раскрученном её же малолетней дочерью ЖЖ про то как к ней отнеслись в участке за номер такой то в таком то городе. Её подруги (найденные мной!) по блогу этот пост увидели, прониклись драмой и начался срач, срач для ЖЖ – это норма, там все срутся и жужжат, на то он и ЖЖ.
Стану президентом – запрещу домохозяйкам вести блоги, вообще женщинам будут выдавать разовые пропусти в интернет и точка. А ка же я? А я тогда уже не буду самочкой… вива ла юри, но виват яой, виват!
Но это – планы, заползания вперед в надежде наконец рассмешить таки Бога чтобы он устроил своим ненаглядным детишкам радостный финальный БП.
Тогда я еще не знала всего этого, тогда я просто просекла что за нами уже как бы выехали, а точнее – уже вроде как приехали.
Мы вылезли через окно, на соседний балкон, с него на следующий и дальше по пожарной лестнице на крышу, а оттуда по такой же вниз и на балкон квартиры на третьем этаже, как раз напротив нашей. Там жил Сережин друг, да и у нас давно были ключи от половины квартир в этом доме – их сделать быстро и потом ключи легко вернуть. В глазок было видно как менты остановились напротив двери, пару раз позвонили для совести и посовещавшись стали «аккуратно» вскрывать. Делали они это скажем не с мастерством и изяществом грабителей банка, но вполне профпригодно, доказывая большой в этом деле опыт и откровенно радуясь в процессе возможности обоснованно проникнуть в чужое жилище. Мы охуевали. Сережа звонил матери и говорил, что в дом ломятся грабители, требовал, чтобы она вызвала наряд. Пока эти двое возились с замком, подъехала еще одна машина, и вновь прибывшие присоединились к ним. Тогда Сережа рассмеялся и позвонил бабушке, тете, и еще кому-то и прикрывшись одеялом с головой мы почти истошно и со слезами умоляли их вызвать милицию, так как нас одних в доме вскрывают бандиты. И они кричали, говорили, что приедут и вызывали. Скоро весь район уже проснулся, а вокруг дома было пруд пруди ментовских тар.
Когда последние прибывшие задали вопрос:
-Что тут происходит?
Получили ответ от первых:
-Тут два подростка трахаются без презерватива и курят анашу.
От вторых:
-Тут грабители в дом ломятся.
От третьих, тех которых вызывала бабушка, она пересмотрела новостей и все напутала:
-Тут террористы захватили заложников!
И им ответили:
-Так что вы тут торчите без защиты, нас тут всех щас положат, вызывайте три нуля!
Менты разбежались, оставив не до конца снятую с петель дверь в жутком состоянии. Замок вскрыть им не удалось. Скоро дом оцепил спецназ.
Я не смогла удержать ногами под одеялом Серого, а руки были заняты и он, вырвавшись, умирая от хохота, привязал на нитке перед окном лазерную указку и дал её играться котенку. Я предложила закрыться в ванной, но Сергей меня вытянул на балкон и мы перескочили к соседям, от них тоже у запасливого мальчика были ключи. Пока котенок игрался с ниткой и не давал тем самым идти на штурм, спецназ заметивший движение обдумывал дальнейший план. Нижний этаж эвакуировали. Мы видели как разбегались люди, и крича на них омоновцы или кто там они были, указывали им в переулок между высотными зданиями.
-Правильно, — сказал Серый, — слепая зона для Глазастика, там их котенок-снайпер не достанет.
А потом был штурм.
Никаких переговоров с котенком не было. Враки все это, что они пробуют вести переговоры. Они даже не попробовали выслушать его требования, иначе дело мирно было бы улажено вискасом.
В общем, сразу говорю – ни я, ни Серый не говорили про террористов никому, это все его бабушка, а она утверждала – что мы так сказали. Она старая дура и путает то, что ей говорят и то, что она слышит по телевизору. И кто виноват? Правильно – передачи новостей кто делает. А все на нас свалили. Дальше, мы не трахались. Правда! И не курили мы ничего. Вообще. Правда диски, про которые им потом кричала мама, они изъяли как пиратские, но не мы же их клепали. Они вообще тогда, по-моему, не поняли, что там происходило, причем тут мы и эти несчастные диски.
Такие дела.
***
Равнина простиралась насколько хватало глаз. Ужас, который испытала Флора, когда поняла её истинные размеры, вдавил её в землю. Пытаясь ухватиться за полынь, девочка почти целовала эту землю, только чтобы не отпустить. Казалось, стоит ослабить хватку – и тебя оторвет от земли и унесет в неизвестность. В эту ночь без звезд сама бездна смотрела с небес на землю. В ней не было ничего – пустота. Когда Флора подняла глаза, то увидела Башню. Она была черна, а вокруг неё пустота, флора не видела, как равнина достигает её, но видела саму Черную как звездное небо Башню. Равнина была под ногами, а Башня вдалеке. Шатаясь, Флора поднялась с земли, отпустив такие настоящие кустики полыни, и вытерла рот. Вдалеке раздался гром. Когда она, одетая в такой дурацкий и в то же время милый костюм волшебницы обернулась – увидела приближающегося мотоциклиста. Всадник остановился рядом с ней внезапно – еще с секунду назад она видела вдалеке черную точку и слышала, как грохочет его странный двигатель – и вот он уже рядом с ней. Молча, смотрит – лицо скрывает гладкий черный шлем, под ним ей кажутся звезды, во тьме одежды, черном мотоцикле, который она не могла проассоциировать ни с чем знакомым из мира, в котором жила – во всем была тьма столь абсолютная, что глаза безуспешно искали в ней искорки, а разум – находил.
Странник молчал, но Флора поняла, почему он смотрит на неё, чего он хочет от неё. Подойдя к мотоциклу и проведя рукой по нему, чувствуя как тот словно живой – как собака норовит лизнуть холодком её пальцы, Флора обошла странника кругом, потом – закинув ногу, уселась позади.
Флора не помнила, сколько они мчались, но одно запомнила ясно – чувство погони. В этом мире без солнца, где можно было ночью видеть ясно, как днем за ними гналось что-то до боли похожее на рассвет. Прикрыв ладонью глаза и обернувшись, Флора видела как вдалеке, позади мотоцикла алеет багровый рассвет. Они пронеслись по равнине со все возрастающей скоростью и остановились на холме, который был высотой с Гималаи, но пологий, они въезжали на него не одну тысячу миль.
Вдалеке все еще виднелась Башня. Она была странной – Флора сразу это поняла – с ней что-то не так. Когда же девушка обернулась, то сделала невольный шаг назад. Свет зари, который она видела во время поездки, оказался бушующим океаном пламени, который двигался словно гроза из расплавленного металла и всполохов ада за ними по пятам.
-Он нас догонит, этот ад?
Странник обернулся. Он все еще не снимал шлема, Флора очень хотела увидеть его лицо. В общем – она была бы рада и голосу. Но Странник так же молча покачал головой. Он смотрел на Башню, словно запоминал её, а может – просто что-то к ней испытывал. Так неподвижно, совершенно не дыша, смотрят на что-то очень важное, скорее на интимное, чем ненавистное.
Флора обернулась, стоя на том холме. Все та же равнина. Она и впрямь огромна, но что-то тут не так! Может виновато беззвездное жуткое небо, а может – внутри у неё проснулся старый, позабытый детский страх. Но что-то с этим местом было не в порядке. Его неправильность она ощущала все сильнее.
Флора никогда не болела агорафобией, даже само это слово было для неё чужим, но в этот момент она ясно понимала, что испытывают люди, боящиеся давящего на тебя неба.
-Увези меня отсюда.
Флора села на плотный, выжженный невидимым или несуществующим солнцем песок и поджав ноги, обхватила их руками. Странник вытянул руку к ней в приглашающем жесте, и девушку буквально затянуло на заднее сиденье снова. Она обхватила его руками и вжалась в спину. Спина была холодной, словно из металла. Она не чувствовала под ней жизни, не слышала как он дышал или говорил. В первый раз за все время она усомнилась, что это – человек.
Прошла еще одна маленькая вечность. Флора не хотела спать и не чувствовала голода, даже апатия в этом мире была какая-то странная. Время словно изменяло тут привычный бег. Они остановились у хижины занесенной песком, вокруг росли какие-то милые неряшливые кустики. На стене хижины висели старые изделия из металла, форма и назначение которых она не узнавала, но рядом заметила лассо. Когда Флора приблизилась к двери дома, кустики внезапно схватили её за лодыжку, и из-под песка стало подниматься нечто.
Флора замерла.
«Пароль», почувствовала Флора всем телом вибрацию и поняла, чего оно хочет от неё. «Пароль!!!»
Все, что она могла – замереть на месте и смотреть в беззубую пасть подземного не то кактуса, не то газонокосилки. Она даже не могла понять – ржавый ли это металл или такой окрас у существа. Мимо прошел Странник, он ничего не сказал, и его мыслей Флора не ощутила, но стоило ему дотронуться до двери, как захват на лодыжке ослаб, и кустики девушку отпустили. Правда, милыми они больше не казались.
Внутри она вдруг почувствовала уют. Тут было тихо, грохота далекой канонады ада не слыхать, вещи – из кожи, мебель, если это была она – из дерева. Коричневый преобладал. На всех предметах странный узор – словно зубья пилы из оттенков бурого цвета, они шли кругами, дугами и временами петляли. Тут пахло по-особенному, у каждого дома – свой особенный запах, это его история и история прошлый, а в особенности – теперешних жильцов. Такого запаха на Земле не услышишь, но он ей понравился.
Трещали дрова. Флора открыла глаза и увидела искорки, они были такие задорные. Что девушка улыбнулась. Потянувшись сладко, она приподнялась на теплой кровати. Когда теплый плед упал на пол – Флора поняла, что абсолютно голая. Пытаясь вспомнить предыдущий «вечер», девушка искала свою одежду и к счастью – нашла на столике. Огоньками оказались язычки пламени, что лизали дрова. Камин был совсем земной, а вот столик походил на живой, либо еще не до конца умерший кустик – он отдернулся при первом прикосновении и отскочил на полметра. Флора попыталась взять одежду снова – и в этот раз столик позволил коснуться себя.
Помимо одежды там были ключи, которые не подходили ни к одной двери в этом доме – на дверях не было замков, Флора тщательно их ощупала, к тому же они все были не заперты.
В доме она была одна.
-Ну вот.
Флора упала на кровать прямиком на попку и стала ощупывать свое тело в поисках признаков вчерашних событий. Признаков не было, а как раздевалась она так и не вспомнила.
Ванной или душа или чего-то похожего тут не наблюдалось, поэтому с желанием помыться Флора смирилась, а вот есть захотела. Это было вдвойне странно именно сейчас – ведь тогда, во время поездки через равнину, девушка не чувствовала ни голода ни жажды, несмотря а то что воздух был очень сухим.
Может этот дом слишком… земной?
Еще раз обойдя все комнаты и не найдя еды, Флора в конец отчаявшись, догадалась приподнять ковы и обыскать пол, в результате нашла люк и приподняв его спустилась в кладовку. Тут было много еды. Еще тут были вина, заставившие Флору вспомнить магазинчик Мари и окончательно осознать, где она теперь есть.
Пережевывая сушеное мясо и запивая все это вином, Флора ходила из комнаты в комнату и не могла остановиться. Она что-то искала, сама не зная – что именно. И поняла – только когда нашла. Огромный стол, прилипший к стене и дергавшийся, пока Флора пыталась заглянуть внутрь него. В конце стол сдался, пальцев Флоре откусывать не стал – наверное, не было чем. Внутри было много вещей, которые она выложила на свою кровать, предварительно её заправив. Все они были странные, но такие милые – хоть сейчас становись коллекционеркой непонятно чего. Еще там была карта. Старая на вид, она была свернута и стянута кожей, которая на ощупь походила на жвачку, а вот пахла вполне как кожа. Стянув её и развернув карту, Флора сразу поняла, где находится – в самом её центре. Там был крестик и от руки нарисована хижина рядом с той тварью, что жила под ней – с пальцами, похожими на милые кустики.
Флора развернула карту полностью и разгладила рукой.  В центре – башня. Круги, расходящиеся от неё, дуги, на поверхности карты они были не нарисованы, а скорее выдавлены – Флора своими тонкими пальцами ощущала их. Водя по карте руками, Флора сама не понимала что делает – она просто не могла остановиться, это как засунуть руку в мешок с зерном, или семечки грызть. Флора тихо засмеялась, сжав ноги и вытянувшись у горячего камина, она любовалась картой, странной, но такой приятной на ощупь.
На отметинку она наткнулась случайно. Она была не видна на глаз, но ощущалась на ощупь. Еще одна и еще – Флора обнаружила их много. Все в разных местах. Флора не могла понять, где тут север, а где юг – знакомых символов не было, но с одной стороны была нарисована какая-то гряда – возможно горы, с другой – что-то похожее на отмель, заросшую растительность. Изучая карту вблизи, Флора повернулась к огню и посмотрела сквозь неё. Потом приблизила карту как можно ближе к глазам – и все равно не могла разглядеть. Тогда она взяла один из найденных в столе приборов – шарик с линзами и посмотрела сквозь него.
Ничего разобрать не смогла, ведь это был не микроскоп и не лупа, а самая что ни на есть ловушка, которая вцепилась в лицо девушки, и стало его пожирать. По крайней мере, так она думала, вопя и катаясь по полу. Отодрать его так и не смогла, зато, когда смирилась с болью и привыкла к ней – открыла глаза и увидела то, чего раньше не замечала. Весь потолок был в светящейся паутине. Флора поднялась и провела по лицу – шарик стал маской из фасеточных линз.
Флора знала – в доме нет зеркал, поэтому, глубоко вздохнув – решила не думать о том, что у неё теперь с лицом. Карта была странной, если смотреть на неё человеческими глазами, но сейчас Флора увидела её оборотную сторону. Гряда не была грядой, не было заводи и не было растительности. То, что она принимала за точки – оказались городами, гряда состояла из них – выжженных на карте – вся целиком, когда Флора смотрела на скопления городов – её мутило. В них было отчаяние, словно города сгорели в термоядерном пекле и теперь стали призраками на карте. В них была боль, которую не объяснить. Их было много, слишком много, чтобы осознать. Не сотни тысяч и не миллионы, Флора это поняла и стала срывать маску. Она больше не могла в ней находиться. Мир был её и в то же время чужим, он душил её, хотелось закрыть глаза и закричать, что Флора и сделала. Зудевшая маска отлипла от лица и, упав на ковер, сложилась в шар. Пинками, в ярости, Флора загнала его в угол и там оставила.
Единственное нарисованное от руки – эта хижина, в масштабе явно не пропорциональном остальной карте. Флора огляделась, сидя на полу у камина. Единственный кусочек дома, не совсем дом, не её, но при мысли оказаться там, снаружи, Флора чувствовала тошноту.
Странник вернулся к вечеру. Когда он вошел и стал снимать свой шлем, Флора сжалась, ожидая увидеть… что-то ужасное. Но увидела лицо, которому соответствовал этот дом. И успокоилась, ведь дом ей очень даже нравился. Она спросила его о карте, спросила вслух – и он ответил, все так же – не открывая рта.
Вопросов было много, но ответил Странник лишь на три.
Города, которые видела Флора, были не городами, а странами или крупными их скоплениями, то, что она приняла за кварталы – была «геральдикой».
Башня в центре. Странник назвал её «терраформер», была недостижима. Он советовал не говорить, не думать и не спрашивать о ней. На неё можно было смотреть, но не желательно запоминать. Если ложишься спать, думая о ней – можно было не проснуться или проснуться не в «территориях», как Странник называл или скорее – как думал о своем мире бескрайней равнины.
Дуги, которые видела Флора, он назвал «скетчи», при этом Флора увидела, как что-то склеивается руками детей. А потом вздрогнула – брызнула кровь. Отметины на них, которые она приняла за единицы измерения таковыми, и были и назывались склонениями. Когда Флора спросила:
-Сколько это, одно склонение?
Странник ответил:
«Чуть больше парсека»
Утром, если тут было такое понятие, Флора выбралась на улицу. Бояться не неба не было смысла, ведь это было не небо. Ключи, что не подходили ни к одному домашнему замку и походили скорее на ржавые старые куски металла, которым отворяли когда-то ворота в замках – Флора смутно представляла себе те ключи, но по размеру они, наверное, были такими же – оказались от мотоцикла зеленого цвета. Он врос в землю позади хижины. Флора поняла – он принадлежал когда-то ей.

~@~

Кристина и Пустота

Диана перебирала сети руками. Иногда в них застревали прозрачные медузы. Обжегшись, она нервно дергала плечами, приходя в себя, и опять принималась за работу. Боли не было, все тело вздрагивало, как от удара в коленную чашечку.
Медузы сладко-горькие на вкус, но съедобные. Лучше чем мох. В этих тоннелях вода поднималась каждое лето, и рыбалка спасала от голода.
-Отец сказал, что это грунтовые воды, но по его виду не скажешь, чтобы он говорил правду. Но и не скажешь, чтобы так прямо врал. – Сказала она невидимому собеседнику. И тут же добавила, словно испугавшись:
-Нет, он не такой. Когда не знает, ничего не говорит. А тут – словно все прекрасно знает-понимает. Но недоговаривает. Мне и матери.
-Ва-а!!! – протянула она, широко открыв рот. В руках билась белая слегка светящаяся неровным бледным фосфорным светом в полной тьме рыба. С разного размера глазами и спинным хребтом из острых игл. Диана держала её аккуратно, чтобы не пораниться. Помнила девочка, как отец, вернувшись с речки, что текла по соседнему тоннелю, целый месяц не мог двигать рукой. Она опухла и почернела, мать плакала и от маленькой раны сильно пахло. Тогда им помогла старая ведьма. Та, что жила на сгоревшей станции вместе со своим странным котом. Диана сама бегала туда, пока мать разрывалась между желанием хоть как-то помочь мужу и страхом, жутким первобытным страхом и в то же время нежеланием оставлять его одного. Его ведь могли утащить вертлячки в воду или собраться роем водяные мошки, облепить все тело, как они поступают с трупами и за час съесть верхний слой кожи, утонув в мясе и отложив там личинки, которые через сутки покроют тело шевелящейся массой червей. И жертва будет еще жива, сможет двигаться, испытывая адские муки. То, что они впрыскивают в тело своей добычи, останавливает кровотечение, но не уменьшает боль, пока черви не окуклятся, носитель будет жить.
Диану передернуло от воспоминаний этих уроков. Когда старая ведьма, у которой она пробыла неделю, пока та лечила отца, каждый день показывала и рассказывала обо всем, что сама изучила за десятки лет проведенные в одиночестве. А огромный со слегка светящимся зеленоватым мехом с прозрачными полосками провдоль кот, сидя в углу, грыз кость по-собачьи и тихо шипел на пробегавших временами водяных крыс. Все-таки у неё было уютно, подумала она, бросая добычу в мешочек на поясе. У кота шерсть тоже напоминала пряди медуз, полупрозрачная и временами сквозь неё просвечивали органы.
Диана спрыгнула с трубы и, перебирая в мутной воде ногами, побрела к платформе. Скоро вода поднялась ей до голых бедер, потом выше – до упругого живота, через минуту она уже плыла в полной темноте по памяти. Помнила, что свет привлекает хищников, но слух и обоняние у них притупляется во время сезонной спячки. Вот через месяц уже ни один даже опытный и закаленный в боях воин не решится повторить её поступок, не посоветовавшись с духами и не оставив ожерелье с костями с записанными нотами завещания.
Нащупав босыми ногами под водой искореженный и ржавый край вагона, она ухватилась за крышу руками, подождала, пока пальцы покрепче прилипнут и резко оттолкнувшись, подтянула свое тело, оказавшись на довольно сухой крыше по соседству с огромной водяной крысой, мирно дрыхнущей свернувшись клубком. Воздух с присвистом выходил из легких крысы, черные искорки настоящих и блестящие в темноте ложные глаза на мокром меху, вот и все что смогла сначала разглядеть Диана.
Лежа на животе, девочка прислушивалась к мерному дыханию животного. Вставать нельзя, обратно в воду тоже. При падении в жидкость тела, пусть даже небольшого создается всплеск. За годы, прошедшие после войны крысы научились ощущать перепады давления воды, опуская в неё хвост наподобие удочки. Поэтому их и называли рыболовами – выстроятся на суше в ряд и удят хвостами плавающие огоньки. Глаза у них уже слепые, и с нюхом проблемы. Но вполне могут оттяпать взрослому руку. Бабушка ведьма говорила, что никогда не стоит недооценивать крыс. Далеко не самые опасные существа, они каким-то чудом выживали и с сумасшедшей скоростью размножаясь, захватывали все новые и новые островки из металла и камня. Диана наизусть помнила эти уроки, может потому и жива до сих пор была и помогала предкам. «Духи предков, оцените мою преданность! Когда другие девочки уже разбежались, кто куда с парнями и создали свои семьи, я все еще забочусь о родителях!», думала она, присматриваясь в темноте к сияющим переливам на шкурке. Почему-то эти искренние мысли, сейчас казались Диане желтоватыми на цвет и нехорошими на привкус. Рука скользнула к тонкому острому ножу, для чистки рыбы, болтавшемуся у бедра. Она никогда не убивала крупных крыс, но эта ведь спит?
Внезапно девочка громко вздрогнула и выдохнула из себя весь воздух, чтобы снова вздохнуть. Вытянула вперед руку и ткнула пальцем в рисунок на все еще спокойно спящей крысе.
-В-аа! – Палец чертил фигуры на шкурке существа. — Знакомый узор, тебя зовут Вилма, и я тебя знаю!
Крыса, спавшая все это время с открытыми глазами, повела в сторону Дианы своей мордочкой и громко чихнула.
-Нельзя спать на погруженном в воду металле ничего не подкладывая, так и простудиться можно! Жаль ты не училась со мной у Надежды. Она бы тебе все рассказала, все показала и всему обучила, лучшая знахарка в этих местах. Мне так повезло! А тебе нет! – Палец снова ткнул в сиявший мех. – Теперь ты будешь долго-долго болеть, у тебя жар в груди начнется, а потом… ты умрешь. Мне очень жаль крыс, но ничего не поделаешь. Зато ты встретишься с Фальком! Я на твоем месте была бы рада увидеть снова хозяина.
Крыса снова чихнула и понюхала палец Дианы. Она была совершенно ручная, потому и не напала, почувствовав знакомый человеческий запах. Вытянувшись, и что-то пропищав, она встала в полный рост – чуть меньше метра в холке. Встань водяная крыса на задние лапы – и легко положила передние бы на плечи девочки. Но она просто потерлась носом об руку Дианы и прыгнула в воду, с ходу поймав в пасть зазевавшуюся медузу, местонахождение которой указал ей хвост. Воины и охотники знали эту особенность крысиных хвостов и делали из них охранные амулеты на случай особенных, таинственных опасностей, к которым никогда не бывали готовы даже самые опытные из них. Они надеялись, что в подобном случае крысиный хвост укажет им направление возможной угрозы. Но старушка ведьма лишь улыбалась в подобных случаях. Она говорила Диане, что все это суеверия и ничего им высушенный хвостик не укажет. Только крысы умели пользоваться своими хвостами, а люди, учила её Эспа, должны учиться пользоваться своими мозгами. Тем, что у тебя тут, прибавляла она, дотрагиваясь до лба девочки.
-Тем, что у меня тут. – Диана ткнула себя в лоб и вздохнула. – Ну, хорошо, попробуем. Наша крыса меня обнюхала неспроста, она хочет, чтобы я за нею шла.
Девочка посмотрела во тьму.
Любой увидевший в этот момент её мерцающие в неровном и неверном фосфоресцирующем сиянии вод зрачки, понял бы, о чем она думает. Диане очень хотелось пойти за крысой, ожидавшей её на куче обвалившегося гранита. И в то же время она помнила все те бесчисленные истории про маленьких девочек и мальчиков, уходивших в темноту или про подростков, не возвращавшихся во время, заигравшихся в таких же бесчисленных переходах и тупиковых ветвях и пропавших.
Навсегда.
-Но крыса уйдет. – Протянула она жалобным голосом. – И никогда я не узнаю, зачем она меня за собой тянула. Стоп. Надежда мне говорила про выбор. В самом конце, вспомнила. Что же она говорила?
Девочка села на металл вагона и вцепилась в его скользкую, покрытую каким-то органическим жиром поверхность. Босые ноги заметно остывали. Она должна переминаться, если не хочет заболеть. А обувь свою оставила далеко отсюда. Её нельзя мочить, она отсыреет и протухнет. В воду только раздевшись – еще одно правило. Ведь каждый хочет спать в сухой одежде.
Пальцы игравшие со странной слизью, собрали её в комочек и сжав, выдавили между пальцев. Пахла она вполне прилично.
-Вспомнила! – Диана вскочила. – Она говорила про взросление!
«Когда-нибудь тебе обязательно придется принять твое, именно твое решение, от которого будет зависеть что-то важное в жизни. Твоей жизни, возможно, что не только твоей. Нет, хорошо, если только твоей! И возможно, что при этом тебе придется нарушать правила, а их тысячи, много правил!»
-Очень много! – Диана развела руками, попытавшись представить перед собой сразу все правила на свете. Стало страшно, очень, просто ощутимо страшно. Это тебе не какие-то дикие крысы!
«И не только те правила, про которые рассказывала тебе я, возможно даже правила твоего отца, или… правила племени…»
-Это все очень жутко. – Констатировала девочка, покачиваясь на ногах на самом краю крыши. Стоило сделать шаг – и, поскользнувшись, она полетела бы в воду.
«Но возможно, даже, скорее всего, придет время, и ты должна будешь решить. И знаешь, что я могу тебе посоветовать?»
-Что же, учительница? – спросила в темноту Диана, балансируя над мутной водой.
«Ничего!..»
-Ничего?.. – Она едва не поскользнулась, и впрямь перестаравшись. Пришлось снова присесть и схватиться за липкую слизь.
«Абсолютно ничего. Это называется взросление. Приходит время, когда тебе придется самой выбирать, как быть и что делать. Это на самом деле сладостная пора, ты понимаешь – вот она, абсолютная безграничная свобода выбора! Ты можешь делать все что захочешь. Но стоит ли твое желание того, что может получиться в конце? Ты готова рискнуть, взять на себя всю ответственность, перед всеми, в том числе и твоими близкими? Тебе придется сказать себе – а это того стоит?»
-Сколько крыса стоит? – Диана мельком взглянула в сторону непринужденно рыбачившей крысы. Не подавая вида, что ждет её, водяная крыса-рыболов слегка водила в воде хвостиком, дожидаясь очередную глупую рыбешку. Чтобы в мгновение ока нырнув, выбраться снова на уютный берег из мрамора, гранита и кусков металлических труб уже с трепещущей в тонких и острых зубах добычей. Что крыса и продемонстрировала, причем как на парадных состязаниях, про которые Диана читала в детстве. Все произошло за секунду, не больше. И вот уже прижав лапой голову рыбки, крыса отрывает от неё, еще живой, кусок и начинает задумчиво его жевать.
Диану слегка передернуло. На мгновение она представила себя, вот такую беспомощную, но все еще живую. Пытающуюся достать нож ломанной, раздавленной рукой.
-С ножом не очень. – Диана посмотрела на темное лезвие в слишком мягком, чтобы вызвать блики на металле свете. – Есть очень большие крысы. И не только крысы. Есть вообще очень много всякого и чертовски большого.
-И все они хотят сожрать Диану. – Добавила она после полуминуты раздумий. – Но у меня есть ум! – Она снова ткнула себя в лоб. Вообще-то в это время она должна была по зачищенному охотниками тоннелю идти домой. Точнее плыть, забирать одежду, бежать, бежать к родне, чтобы показать улов, поделиться подслушанными у тоннельных духов историями. Но она стояла тут. И думала, а крыса ждала её, изредка бросая на девочку взгляды.
-Сколько ты стоишь? Ладно. Наверное, для меня – очень много. Все интересное в жизни – такое дорогое, даже обычная дружелюбная крыса. Кажется, я становлюсь взрослой. Или разучилась пользоваться умом.
Разбежавшись по скользкому полу из ржавой крыши, Диана прыгнула, резко войдя в воду. Проплыла, как можно быстрее двигая всем телом эти полсотни метров, и вскарабкалась на крохотный, облюбованный крысой островок.
-Ну что Вилма, идем? – Спросила она, пытаясь унять непривычную дрожь. В этот раз вода показалась ей очень холодной. Крыса снова обнюхала её и вновь чихнула. Затем рыгнула рыбкой и, посмотрев на вывалившееся изо рта с презрением, нырнула в воду.
Так они перебирались с одного островка до следующего. Один раз встретили целую семейку мелких крысенышей, брызнувших в разные стороны при их приближении. Диана слишком часто проверяла нож, не потеряла ли его во время очередного заплыва. Если тут крысенышы, то тут и их мать. Правда она надеялась, что при случае Вилма поможет. Её прежний хозяин был самым опытным охотником в этих местах. Так говорила про него Надя. И добавляла, что самым честным. Но другие взрослые думали иначе. В первую очередь иные охотники. Все знали эту историю, подобные истории не забывают так просто. Еще дольше, чем мифы о подвигах и свершениях люди помнят мифы о предательстве трусости и подлости. Все плохое хранится дольше, так говорила Эспа. Диана так и не решилась спросить, верит ли она сама в эти слухи о Фальке, который был ей братом по крови или нет. Совсем малышкой, Диана видела его в доме у Надежды. Правда никогда с ним не говорила, если только парой обыденных слов. Зато вот его крысу с невероятно чутким нюхом она запомнила хорошо. Впрочем, как и та запах девочки. Диана помнила, как еще молодой крысеныш до крови распорол своими острыми, как бритва зубами ей руку.
-Ты маленький крысенышь! – Сказала Диана, смотря в морду водяной крысе. Над поверхностью у девочки торчала только голова, она медленно перебирала ногами под водой, руками же вцепившись в его светящуюся шерсть – единственный источник света здесь. Воды были темными, все маленькие медузы и рыбки попрятались уже с полчаса как. Диана знала, что дома творится теперь неладное. Еще бы – в тупиковом проходе, где ничего крупнее рыбешки не было, пропала девочка подросток!
-А все из-за тебя! Как я теперь домой вернусь, как покажусь. Видел это? – Она вытянула руку. По ней водяной бардовой змейкой вился шрам. – Помнишь это? Ты, негодник!
Крыс сидел на камне и нюхал воду, вырываясь каждый раз, как девочка собиралась схватить его за шкирку. Снова чихнул.
-Да что с тобой такое? Болеешь? – Диана пощупала крысу лоб. Лба собственно у него не было, а нос – холодный. Девочка вылезла из воды целиком и сев по-турецки, снова автоматом проверила нож.
-Долго еще, мой четвероногий задира?
Крыс снова чихнул и, вытянув морду, уставился в темноту. Там вдалеке что-то светилось. Молниеносно вырвавшись из рук девочки, он исчез в темной воде. Все погрузилось во тьму. Так страшно Диане еще никогда не было.
-Завел! Черт! – Она сжала рукой нож и вся сама сжалась в камень на этом островке, где едва можно было сидеть, не соскальзывая в воду. – Я, конечно, сама виновата. Хотя нет. Стоп. Я не виновата, я права! – Оттолкнувшись от камня, девочка ушла в воду вслед за крысом. Ждать не имело смысла, она это понимала. Все что оставалось – плыть на слабый, еле видимый отсюда источник света.
В воде было темно, холодно, мокро и неуютно. В первый раз за свою не очень долгую жизнь, Диана чувствовала этот мир чужим. Не опасным, нет. Он и раньше был опасен и полон чудес и загадок. Но вот таким холодным, мокрым, скользким, чужим, отстраненным от неё он никогда еще не был. Как Вилма поглощающий рыбешку, наступив на неё лапой с острыми когтями. Смотрящий в сторону, не обращающий никакого внимания на бессмысленную борьбу крохотной рыбки за свою жизнь. Вот мир теперь был таким же.
Диана не отпускала ножа и не убирала его в ножны. Она все решила для себя за эти несколько минут, что в полной темноте гребла неблагодарные воды. Что будет делать и как это произойдет. Если случится именно сейчас.
Диана сильно и больно ударилась руками о борт вагона. Вскрикнула и почувствовала, что совершила непоправимую ошибку – выронила нож. Он исчез – растворился в этой темноте мутной воды. Она даже не хотела нырять, чтобы найти его. Суша – вот что нужно было в эти секунды, только она – все остальное потом. Каким-то участком сознания девочка чувствовала, что суша всегда безопаснее воды. Потому что там ты хотя бы можешь видеть, что тебя жрет. Диана вылезла медленно, дрожа и сплевывая воду. Такой уязвимой она себя еще никогда не ощущала, но бояться было некогда. Нужно найти Вилма.
Крыса сидела на куске гранита прямо за этим вагоном. Там был тупик. Она, Диана, отчетливо его отсюда видела. А все свет, который струился из странной раковины.
Она её тоже узнала!
-Фальк?! – Непроизвольно вскрикнула Диана. Но никто не ответил.
Точно такая же раковина была у Эспиного брата, как и у многих старших охотников. Очень редкий моллюск всю жизнь, долгие годы, питаясь чем попало выделял ровный яркий свет. Но найти такое создание можно было только на море. Это очень далеко, Диана только на картинках, в основном рисунках в старых потрепанных книгах видела его.
Но всегда мечтала там побывать.
-Это тоже я, это взрослость. Если я захочу – увижу! Пусть даже первой девочкой не охотником, а может и стану им! Ничто мне не помешает, только смерть!!!
Успокоившись, Диана перебралась с крыши на камень. Каким-то чудом тот держался на воде, может его что-то подпирало снизу, что сейчас она не разглядела. Но это было не важно.
Тут лежали кости. Старые пожелтевшие кости. Ребра и череп. Это был человек, и Диана даже знала кто именно. Вилма обнюхивала их, и суетливо перебирая лапками, искала себе удобное положение. Чтобы заснуть.
-Так вот где ты спишь! Понятно, почему тебя никто не видел!
Среди костей лежал конверт. Из прозрачной пленки, напоминавшей пряди медуз, только прочной очень. Диана видела такие у учительницы в столе, среди тетрадей полных записей об увиденном. Однажды ведьма поведала Диане, к тому моменту уже не ребенку – это было ближе к концу обучения, что прибыла издалека сразу после войны, той, которая случилась десятки лет назад и унесла жизни всего мира. Прибыла со многими людьми, теперь уже погибшими. Здесь, в метро, она тогда искала нечто очень важное, но так и не нашла, оставшись простым исследователем и скатившись в полное варварство.
Только у неё были подобные конверты, еще их, похоже, иногда находили на поверхности, но если это и, правда – доставались они, в конечном счете, только вождям или торговцам. Прозрачное вещество защищало содержимое от влаги лучше любого жира. И теперь, аккуратно пакет развернув, Диана шелестела страницами рукописного дневника. Девочка хорошо читала печатный шрифт, но плохо разбирала ручной. Однако того, что она смогла прочесть, прикладывая раковину с моллюском к бумаге уже было достаточно, что радостно закричать!
-Ты была права, ты была права! – Вскочив, Диана прыгала с места на место, умудряясь не свалиться в воду балансируя на самых кончиках пальцев. – Он не предавал, он никого не предавал! Я тебе это покажу, отнесу прямо сейчас и покажу. С этим-то можно будет вернуться. Только нужно как-то прокрасться мимо молодых охотников, наверное, уже обыскавших половину этого тоннеля. Иначе тетрадка попадет сразу не в те руки.
-Я найду правильные руки, я их знаю! – Она гладила страницы. Почему-то было так хорошо, от мысли, что Фальк никого не убивал, что просто на него свалили случайную вину торговцев, которая всплыви – положила бы конец существующим за их, этих торгашей счет слабым вождям. И он самолично взял все на себя и, не желая суда, ушел в тоннели. Чтобы жили все, и продолжали торговать с поверхностью.
-Надо будет прокрасться – прокрадусь, я умею плавать под водой, у меня нет светящихся раковин, а у них нет таких умных крыс как Вилма!
Вилма же спала, устроившись в обнимку с черепом своего хозяина, и, наверное, именно тут ей снились самые лучшие в мире сны…
***
Мы едем-едем, уже не знаю, сколько времени, а этого гребаного поворота все нет!
Именно так можно выразить мои чувства. Я поворачиваюсь и смотрю на её волосы. Это успокаивает, но ненадолго.
-Вот, ты слышала?
-Этот звук?
Она, молча, смотрит на дорогу и рулит. На самом деле она просто пытается не уснуть и не выехать на встречную – я-то знаю!
Так блаженно улыбаться можно только во сне или под мухой.
-Я рулю! – Она знает, о чем я думаю.
-Рули прямо. – И вновь. – Ты слышала?
-Птицы.
-Какие к черту птицы?
-Они…
-Летают.
Она бросает руль и начинает размахивать руками, показывая мне, как летают эти гребаные птицы.
-Машут. Они машут!!!
Я вырываю у неё руль – машина виляет. Она хватается и не отдает – мы обе смеемся. Мимо нас что-то проносится, освещая нас фарами – долгий пронзительный гудок замирает вдали.
«Забыла дописать – еще и истошный!»
Вот они всегда так: «Истошно!» Словно мы виноваты, что машина такая.
-Нет, ты слышала?
Она пытается прикурить – у неё это получается – я хватаю прямо изо рта сигарету и, затянувшись сама, выкидываю его в ночь.
И долго кашляю.
-Ты – она повернулась, она опять не смотрит на дорогу. А я схватилась за живот, мне смешно до смерти. Я пытаюсь что-то сказать и не могу, о боже мне так смешно.
-Да, да и еще раз да – она тычет в меня своим пальцем – я знаю, что ты мне хочешь сказать.
И я говорю – говорю это с любовью:
-Мы сейчас разобьемся дура.
Она опять пытается прикурить.
-Она сладкая, эта вторая третья – у тебя обычные есть?
-Нет, не водятся.
-А что у тебя водится?
Я не могу совладать с собой и лезу её под майку. Начинается такая милая возня визги смех всхлипы на грани оргазма. Это привело бы в ужас инспектора, тормозни он нас.
Но ночное шоссе девственно, как шестилетняя лоли.
-Она девственница эта ночь и мы у неё первые! – Кричит Саша.
Я сомневаюсь, что мы такие первые но, молча, пытаюсь найти у неё эту пачку и отправить следом за сигаретой.
Я и забыла про звук – но он не забыл о нас – потерянных во времени. Да это не шутка – когда ты выкидываешь последние часы это уже не смешно. Я знаю – в каждом мобильном они есть – я знаю – в каждом процессоре должен быть таймер, а значит где камень – даже маленький – камешек – даже малю-юсенький – там будут часы…
Машина подпрыгивает – я бьюсь о приборную доску (или как там эта хрень называется с приборчиками разными, на которые никто никогда не смотрит – там самый полезный это GPSнавигатор и все).
Я бьюсь…
В истерике счастья…
-Горки! Это горки!
Машина прыгает опять – там камни, что ли на дороге?!
Поворачиваю голову и с удивлением смотрю на вдруг такую серьезную подругу.
Она всматривается в ночь, а потом начинает крутить баранку.
Её губы кривятся – меня бьет об дверцу.
Машина начинает прыгать по рытвинам степи. Мы несемся куда-то в ночь – теперь уже точно подальше от любого напоминания о времени.
Потом финальный толчок-удар и мы две дуры в салоне посреди степи.
-Как я люблю эти звуки! – Я раскрываю объятья миру и смеюсь. Звуки ночной степи наполняю воздух вокруг нас.
Меня и…
-Ты чего?
Она вся молчаливая и собранная, будто собирается с мыслями.
И опять повторяется этот звук.
Он доносится из… багажника?
-А кто у нас в багажнике? – глупее вопроса не могла задать…
Я все еще веселая такая…
Да и еще пока не забыла – мы ехали без музыки, нам еще её не хватало – мы бы тогда обязательно во что-нибудь врезались.
Это правило у нас такое в классе – если ты под «этим» — не врубай музыку – если врубаешь – будь вменяема.
Иначе кердык.
-Кердык – я свожу руки и делаю страшную гримасу – смотрю в темноту.
Она дышит, я отчетливо это слышу.
Тут так тихо – только звуки ночной степи.
Я уже говорила, как я их люблю?
Да и еще – чтобы гонять по степи права не нужны, то есть они конечно нужны – но тут некому их проверять. Нет, есть, конечно, тут блокпосты – Чечня рядом, но они все известны и их можно объехать по грунту за три километра.
Такие дела.
Я на тракторе отцовском гоняла.
-На тракторе – я поворачиваюсь к ней и смеюсь – а чего она молчит?
-А вот теперь объясни мне при чем тут кердык и трактор…
О, она разговаривает!
-Ты жива, жива-а! – я смеюсь и бьюсь в счастливой истерике.
Она что-то шепчет себе под нос.
-Лена… — Саша усиленно трет переносицу
Я открываю дверцу и потягиваюсь… сладко так.
-Сладко мне! Хочешь скорпиона? Щас принесу.
-Лена сядь – не нужен мне скорпион.
Опять мы как две дуры сидим в машине, припаркованной посреди степи, и смотрим прямо перед собой.
Скрибется что-то.
-Саша, а что у нас в багажнике? – Как можно милее сморщив носик, спрашиваю я?
-Ты отошла?
-Куда?
Опять сидим и смотрим в ночь и дышим ровно…
-Там у меня пё-сик, А-аа!.. – Она плачет, и я её успокаиваю.
-Мне его не разрешают дома держать! Изверги они. И…
-Я его нашла! И что мне теперь делать а? Как, куда – они подумали. Ну и что – у матери аллергия? Во двор его съест Шериф!!!
-Уааа-а! – Она не плачет — она ревет и бьется в истерике, а я её успокаиваю, как могу.
Глажу по голове и что-то теплое смешанное с нежностью, но что-то еще такое… «курносое» … эм… «мальчишеское» поднимается во мне. Это как жар на щеках и сосание внизу живота. Я глажу её плачущую на руле все медленнее и ласковее и все смелее одновременно. Провожу руками по животу и по груди – она молчит. Я смелая — я так хочу…
Она вдруг поворачивается и начинает трясти меня.
-Ты чего? – я так удивлена
-Лена не дрыхни сейчас! Лена!!
Я отрываюсь от тяжелого сна и тупо смотрю в пустоту ночи. Опять эти приятные и ласковые звуки.
-Ты как? – она проводит перед глазами рукой.
-Все, отошла уже?
-Я выйду
Я только начала открывать дверцу как она почти резко:
-Сиди!
Она большими глотками пьет воду. Потом открывает дверцу и выходи, разворачивается и, наклонившись, так что я вижу её влажные губы — говорит:
-Си-ди!
И через секунду:
-Забудь про багажник.
И еще через секунду, словно с усилием:
-Не отрывай его…
Я сладко потягиваюсь и шепчу, почти мурлычу:
-Не открывать – так не открывать – но что, же там такое интересное, если мне нельзя его открыть…
Удар сотрясает машину. Я вскакиваю резко проснувшись.
Верчу головой, я такая маленькая и не люблю так вот одна ночью сидеть…
Да я говорила вам – я самая маленькая в классе!
Что-то – такое знакомое мне чувство – будто я это уже видела, дремлющее оно проснулось вдруг во мне.
Послабее удар – машина тронулась вперед и тут же остановилась.
Я так — медленно как могла — постепенно уходя в спинку кресла от страха, граничащего с ужасом, поворачиваюсь и смотрю назад.
Там фары!
Я пригнулась резко.
-Меня не видят, меня не видят, я не вижу, и меня не видят я не-за-мет-ная…
-Мама, какая интересная выдалась ночка…
-Мамочка, я не хочу больше сюрпризов!..
-Ма-ма?
-Ты тут?
Далекий гудок и звуки разговора.
И все опять пропало.
Я в вакууме тишины, во мне бабахают звезды Лукаса. Или Лукашенко. Забыла. Чувствую себя сферической идиоткой в вакууме. Наверное – просто блондинкой…
Лежа я искала свой любимый мобильник, а нашла перочинный ножик – мобильник вывалился следом. Я как взглянула – так и не смогла до него дотронуться. Вот вам знакомо это ощущение – когда ты смотришь на него и понимаешь – сейчас лучше не звонить. Не раскрывая ножа, открыла дверь, уже почти совсем «отошедшая» от сигарет Саши…
Я и не курила, один раз в шутку затянулась. Я всегда курю пассивно. Я ведь маленькая – мне хватает.
-Я маленькая, я-то тут причем, — бормотала я, пытаясь открыть дверь, пока не сообразила в чем дело и, щелкнув так громко, не распахнула её.
Вывалилась в ночь и на корточках пошла кругом машины.
И тут я вижу их. Они стоят полукругом и в центре Саша.
-Серьезные ребята. Вот чем там Саша с ними занимается…
-Ах ты!
Она достает пачку и при всех щелкает зажигалкой, подносит лицо и сладко – это даже отсюда видно – затягивается.
-Ах, ты-ы!
-Я же отсюда чую этот сладкий запах!!
-А кто говорил что бросила?
Я просыпаюсь от невыносимого сладкого запаха. Вскакиваю и начинаю отряхиваться. Саша курит. Нет, она — Курит!
Чтоб так курить!
-Саша прекрати!
-Ага, Кха! — Она поворачивается и, наполненным любовью взглядом смотри на меня. Голосом, переполненным запредельной похоти говорит одно единственное слово:
-Бхакти! – с ударением на последний слог.
И наклоняет голову, слегка смотря мне прямо дерзко в мои сонные глаза…
-Вау… — я аж села. Протерла окно и опять:
-Вау-у!
Открыла дверцу и вышла в туман. Да-да там туман над степью ночью при луне ползет туман.
-Саш… ну ты накурила…
Туман сладкий…
-Так…
Я встаю в позу как моя мама и кричу в туман:
-Это дым или туман!!?
Туман утробно чавкает, приглушая каждый звук, он словно ест их…
Опять испуганная я бегу обратно в машину.
Нет, я, опять стою и жду. Я отрицаю и топаю ногой! Дверца машины, что открыта осталась от моего предыдущего рывка к ней, жалобно-обиженно-невысказанно-запретительно хлопает обратно.
Машина раскачивается и урчит — я стараюсь не смотреть в ту сторону — я жду ответ.
-Ответ! – обиженно кричу я в туман.
-Туман-чик?
-Ты ведь не дымок?
-Да туман я, туман – отвечает голос за плечом и, обернувшись, вижу комнату – здесь тоже накурено…
Миша смотрит в экран — там зеленые создания обрастают корой сразу как входят в серую массу тумана.
-Дайс д6 и паралич на три раунда, это серьезно, — он уверенно стучит по клавишам и опять хватается за мышь.
-Классный закл, мило они его тут профиксили! Друидский, антитроль, у них спасы ни к черту, в ПвП не рулит, а так… вау.
-Вау, — повторяю я машинально за ним.
-У троллей нету шансов, так их тут фарми-им. Старый добрый кач на троллях. Ты стой в инве подружка! И хавай опыт. Не выходи из инвы – это главное и еще одно. Ты… — тут он поворачивает ко мне свое милое пьяное и похотливое лицо…
-Ты главное не ходи в туман девочка моя, он и тебя за-сус-пен-дит! – последнее словно произносит по слогам и заливается хохотом.
Я повторяю свою глупость – испуганная бегу к машине – она приветливо открывает передо мной дверцу.
Наверное, тогда при слове «туман» мелькнуло «это» в первый раз… наверное, скорее «да», чем «нет»
И визжу от ужаса в машине, увидев, что стало с Сашей.
И отбиваюсь от этого, а оно ползет-течет и прямо на меня и прямо сквозь одежду внутрь…
Мы в машине мы опять одни. Саша сидит и дышит, опять как, сколько там времени назад.
Я задаю тот же тупой вопрос, так и не успев подумать – а зачем мне это надо?
И она в этот раз явно мне ответит.
Она смотрит на меня и просто так почти без интонации произносит:
-Там чужой.
Словно наслаждается фактом и хочет посмотреть на мою реакцию.
-Чу-жой… – я опять чувствую себя дурой, на этот раз себя одну.
-А-га-а …
То-то мне так страшно было!
-Ну, теперь все понятно – с интонациями Мистера Фримена отвечаю я и развожу руками. Ладошки вверх – ладошки вниз.
-Ага, ксеноморф. – говорит Саша меланхолично-критично-бывало.
-Контрабанда, — милым голоском добавляет лениво она и опять тянется за сигаретой и щелкает с умным видом зажигалкой.
Я не успеваю среагировать на её затяжку, и тут начинается.
Салон рвется почти пополам. Метал-л ск-рипит – все машина вместе с нами ходит ходуном. То, что сзади в багажнике очень хочет оттуда выбраться.
-Мама я не хочу умирать!
Вот зачем я задавала глупые вопросы?!
И с последней мыслью о том, что не надо задавать глупые вопросы про содержимое багажника я… просыпаюсь.
Я очнулась – вот это уже конкретно де-жа-вю.
-По-французски и никак иначе.
Что-то кольнуло меня, но я это пропустила.
Смотрю на право (или налево я не помню) и вижу подругу, она спит так сладко на руле.
А машина несется с включенными фарами. Наверное, целую минуту я пыталась осознать весь идиотизм и всю опасную комичность этой ситуации.
Опять мимо нас проносится что-то тяжелое, обдавая нас светом множества фар и тяжелым ревом и… дребезжанием?
Я, наверное, должна её разбудить – но боюсь, она вильнет и мы того. Каким-то чудом руль так прямо зажат в её руках, словно она притворяется, что спит – просто положила лицо на руль.
Свет фар второй дальнобойной фуры просто ослепляет меня – она несется что-то как-то не так, наверно это мы слегка совсем выехали прямо на центр дороги, эх… Саша…
Когда кроме лучей уже невидно ничего я сладко зеваю и трясу ресницами. Пылинки летают в утренних лучах. Они садятся на страницы книги и пригорают. Сгорают. Угорают.
Я, открываю двери и выхожу на лужайку – вокруг все залито светом – вот это точно сон, почему-то я уверена, что такого солнечного утра быть не может. И не могут быть мои родители настолько приветливы и так улыбаться. Словно фальшиво слегка, словно они слега так переигрывают.
Я так хочу умыться – у нас полив включен – я бегу и хватаю шланг, мне кричат, зовут к завтраку. Я смотрю на текущую жидкость и пытаюсь что-то сообразить.
У нас на лужайке совершает посадку НЛО, я уже все поняла, я лениво и совершенно без удивления смотрю на инопланетную суету как на аналог суеты земной.
Знакомой мне. Все так знакомо – О господи! – и вот он первый контакт.
Снуют серые фигурки они что-то очень быстро строят – мне это не интересно, я поняла, я что-то поняла еще помимо того что по-прежнему сплю. Они так мило суетятся, снуют, не обращая на меня внимания, я же критично на все это поглядываю, пытаясь думать, размышлять, а не смотреть на этот детский бред – они не больше кролика и перемещаются как Вини Пух из мультика. Я кричу что-то матом родителям в ответ на вежливое замечание поторопиться – и в моем сне, о да, они на самом деле затыкаются в прямом смысле этого слова и не мешают мне, наконец, думать.
Что произошло. Что-то, нечто явно случилось, но вот сообразить, что я пока не успеваю – опять расползаюсь.
Думать во сне так тяжело, словно тонешь в глицерине.
Через нашу лужайку опасливо оглянувшись, бежит многоножка, длинная такая, приглядевшись, я узнаю в ней сбежавший тогда из машины свой Старый Мобильник.
В моей голове возникают слова далекого разговора, в них слышится оттенок тёмных галстуков и черных очков:
«Церберированная плата пробудилась, перекрывайте периметр, мы вылетаем!»
Все кажется мне смешным. Ведь это просто плата от мобильника! От моего старого мобильника, сколько раз я спала, кладя его под голову, подушку и сколько раз я его теряла и вновь находила!
Я смеюсь, смотря на возню моих родителей и прибывших пришельцев – идеальная американская семья да?
Ну да, конечно – из-за левого крыла моего дома виднеется Белый Дом, он слегка скукожился но все же это он, узнаваем, однако.
Но не это сейчас занимает мои липкие глицериновые мысли. Я пытаюсь собраться вся тут на этой полянке, чтобы не расползтись еще куда – затихает говор вдали, морозятся суетливые подергивания «планетян».
Что-то знакомое.
Опять что-то промелькнуло, но на этот раз я ухватила это за хвост.
Я что-то умею ведь так?
А, да, я ведь это делаю автоматически, значит, что-то похожее уже было, значит, я умею собираться во сне, не давая сну увлечь меня.
Я не хочу утечь отсюда и снова потерять себя в своем же мире что я создала.
Теперь я помню, это хорошо, я это делала не раз, но в этот раз – что, же тута произошло?
То чувство, когда будила Сашу – я вспомнила опять. Тогда я чувствовала это. Уже виденное, повторные ощущения.
Нет, не то – там было что-то о французском.
И тут чувствую, как вновь теку куда-то не туда. Я в комнате читаю книгу, и комната та не моя и я – не я.
Но книга – та!
Это позывной, ведь так, кодовое слово на выход, да?
И я очнулась в ванной полной ледяной воды. Вся голая дрожащая и слабая.
Они склонились и молча, улыбались – ухмылялись – если не сказать больше.
-Она могла уже видеть и вспоминать одни сны внутри другого – все, что сказали они тогда.
Глухой гипноз и десять минут в ледяной воде…
Запертая без ключа, я не могла…
А если б не смогла?
-Вот зачем же так, люди!?
-А…
Амэ приподняла рукой тяжелую тёмную челку и закрыла в улыбке глаза. А потом открыла – но только один и… высунула язык.
***
Дверцы были всегда, дверцы были у всех, люди строили дома, не думая о Наташах, они не боялись дверей. Они не страдали, они не видели их суть. В чем суть дверей? Спросите у Наташи из второй палаты. Она жила в мире бесконечного напряжения, я познакомилась с ней однажды, но так и не стала пытаться понять этот мир. Скрипка и струна, она была струной, но не было скрипки. Я не хотела быть её скрипкой, мы просто дружили, как бы слегка, смешно да? В этом было что-то романтическое – нас госпитализировали с разницей в два дня, сначала её, потом – меня. Мне было жаль её – Наташу никто не понимал, а на медленно умирала от бесконечного психического напряжения. Впрочем тогда она казалась мне прикольной. Получается, я поняла, что слишком коротка жизнь, дабы впускать в неё лишних людей; я отрезала девочку, которая была слишком жестокой и невозможно злой, не от боли, а от того, что мне не понять. Я и не пыталась. Просто общалась тогда с ней как могла.
У Наташи были проблемы с дверьми. Конкретные проблемы неразрешимого толка. Но… наверное она сама вам об этом чуть позже расскажет. Я не могу при ней, она стесняется своего угнетенного ничтожества…
Вон сидит и смотрит исподлобья на дверь. Я могу ходить по коридору и иногда забредаю к ней, пока нет отбоя. Вон она сидит – уткнулась вся в себя и смотрит на верь так словно в телекинезе практикуется. Бедная.
«Не закрывай», шепчут её губы, «не закрывай» Закроешь дверь неправильно – получишь пиздюлей от Наташи. Она больная, а я – нет. У меня искаженное видение, мне врач что-то такое написал и еще больше наговорил бреда. А у Наташи – чего только нет, и все – психическое. Как она еще жива? Чудеса и только.
Дверцы – зло. Все что делают люди зло, все что придумывают, но они – особенное, древнее, невероятное, запредельно Зло, крадущийся по палате хаос, шуршащий конфетами под одеялком дракон, как-то так. Вы это понимаете? Я – нет.
В тот день она была у нас, ну – когда «было принято решение о госпитализации больной Наташи» Она закрыла дверь в мою спальную комнату и смотрела на неё как на ужа. У нас был ужин, пришла моя подруга по имени Наташа и, увидев дверь в мою комнату, смотрела как на ядовитую змею.
-Что там?
Она – смотрит. Я чещу себе затылок.
-Там уж? – Спрашиваю. Она медленно кивает, напряжение такое – сейчас загорится моя бедная дверь. Я присмотрелась туда и тоже увидела ужа. Н надо же – вот исла воображения! Я стала отступать, как бы вместе с ужом она меня не подожгла. «Уж» лениво полз за мной, я отступала шаг за шагом, и с каждым моим шагом по спальне все шире были её зрачки.
А потом она закричала. Перепугав и меня и мою мать и всех.
Бедный уж она бегала, отскакивая от стен, и топтала его. Я пыталась достать то, что от него осталось из-под её ног, но она попадала мне по пальцам и продолжала. Эта дура мне пальцы чуть было не переломала. После чего разбила моей матери вазу об меня и собралась было об меня сломать все остальное – но прибежали мальчики и Наташу скрутили. Они еще хотели чтобы я заявление писала, бедные, за что? За ушибленное плечо? Наверное им было жалко вазу.
-Из тебя что-то выйти должно, — сказала я ей. В общем гомоне даже она меня не услышала.
-Чего? – Зло бросила и снова смотрела так, словно тренировалась в телекинезе.
«Если ругаться матом – легче?», спросила про себя я. И воображаемая Наташа ответила: «Несомненно, а ты попробуй!»
-Сука—А-аа!!! – Рычала девочка-волчонок, её глаза смотрели странно, как-то слишком уж исподлобья. Мне было больно, когда я украдкой бросала на неё взгляд. Это заметили, так мы оказались в разных палатах. «Я – тихая», шептала я себе.
Нас было в той палате четверо, а сейчас трое. Мы все школьного возраста и все девочки. У нас там так – девочек к девочкам, школьниц к школьницам и тому подобное. Видимо врач решил, что так мы не передеремся друг с дружкой.
Наивный.
Напротив нашей были еще палаты, оттуда выходили странные создания и тихо бродили по коридору. Как Садако, только без колодца. До того как доставили Наташу все было спокойно. Её долго возили по разным больницам, делали Томо-что-то там с вкусняшками мозга и еще что-то вкусное на слух, а потом забросили к нам, я к тому моменту же неделю валялась и предстояло еще месяц лежать на обследовании, и еще не факт что не продлят. Люди – жуткие существа по отношению к младшим братьям не смышленым, нельзя так – лишать свободы, но им все пофиг, да и в общем-то поначалу я не страдала. По вечерам странные создания из палат напротив напоминали приведений, они, к слову, занятно бродили по коридору, а мы, приоткрыв дверь, наблюдали за этим фигурами так, словно они были вообще инопланетянами. Точнее инопланетянками – все в этом корпусе были женщинами разного возраста. Некоторые палаты вообще напоминали дома престарелых. Я тут лежала уже неделю. Я вам это говорила? Странно, тут мне колют всякую дрянь, я могу повторяться.
Неделю – так неделю… Вру, наверное, больше. Но точно не больше месяца, я вообще-то тут была не на лечении. На обследовании – мне никак не могли поставить диагноз и сказали – будешь хорошо себя вести – полежишь недельку, а дальше на дневной стационар, будешь приходить и отмечаться. Я спросила:
-А как это – хорошо себя вести? – и начала оглядываться в поисках инструкции для хороших девочек в психушке. Мой лечащий врач тот же самый что говорил с Наташей, он – наверное, мне все же показалось – улыбнулся уголками рта и что-то записал у себя там.
Я тогда училась в шестом классе и была самой молодой из всех. Я перепрыгнула через три класса сразу, выучив и сдав все что можно и нельзя – наверное, поэтому попала сюда. А может из-за того случая с соседкой. А может, потому что как и Кира, любила запускать фейерверки. Все бы ничего – но мы с моим одноклассником как-то решили запускать их не в небо, а в сторону соседских дворов. Firestarter! Я кстати жила в частном доме, у нас там всю улицу должны были сносить и постепенно сносили. Старые, многим больше стал лет, деревянные дома моих подруг, где я так любила играть, искать потайные комнаты и все такое, еще дореволюционные дома короче – они падали один за другим. Приезжали такие машины и убивали дома. Они стонали каждый раз, и мне было жалко. Может еще это из-за случая с подменой табличек и по ошибке снесенным домом. Мне тогда серьезно влетело и родители подали иск, чтобы не платить за меня штраф.
«Ну, вот подумаешь – поменяла таблички и что?»
«Они что там идиоты? Не тот дом снесли, ну и что?»
В общем, я так и не поняла из-за чего, но однажды из школьного кабинета, где нас всех обследовали после драки за молоточек – я очень не любила эту процедуру и кусалась каждый раз как меня хотели бить им по коленке, мне было так неприятно, я убить могла, этот слабенький удар ноюще отдавался по всему телу сводил его судорогой и разжималась я только хорошенько искусав медсестру – короче оттуда мне дали этот «билет»…
И вот теперь я здесь.
Тут по ночам так интересно – словно в доме с привидениями. Бродят тут… стоп, про них я уже говорила. Тут поначалу было вообще супер, все новое такое! Я быстро подружилась с моей соседкой – тихой и спокойной Аней, она была на три года старше меня, но наоборот – отставала в развитие. Но при этом очень любила читать. Вся её койка была обложена книгами, она словно старалась за ними закрыться от мира. Мир пришел к ней в образе меня и сразу снес весь бастион из Жуль Верна, Энн Райс, Дойла, и других что стопками возвышались до моего прихода.
Она не обиделась, правда. Скорее – испугалась и кинулась их собирать. Я до этого с печатными книгами была-то на вы, не столько уважала – ну не уважаешь же ты и в правду всех тех которых зовешь на Вы, просто это «Вы», это как попытка держать дистанцию. Я говорю «Вы», значит, вы для меня не люди и если будете умирать попрошу не хвататься за мое платье – получите ногой в живот а то и ниже. Тех, кому я разрешу за себя хвататься я зову на «Ты», а тех кого сама буду тащить вообще никак не зову. Просто молча, сижу и… дышу.
Я сперва удивилась – за что её положили, думала – что-то несерьезное. Оказалось она школу прогуливала, пряталась по углам и чердакам её водили тащили носили туда на руках и следили, под конец в комитет обращались им сюда путевку выдали. Я у неё расспрашивала:
-В чем там проблемы?
И клала перед ней свою коллекцию фруктов, которую таскали мне мама с братом. Она уменьшалась и пополнялась регулярно.
Аня рассказала. И показала. У неё между ног все в мА-аленьких пятнышках красных было. Я спросила:
-Это что? Пчелы? Пасечница?
Она ответила, что циркуль.
-И ты никому не говорила и не показывала?
Она замотала головой. И укусив мой недоеденный банан впилась в меня карими глазами. Мол – «не говори ни слова, не проболтайся, не расскажи, не надо».
-Ну как хочешь. «Не буду я рассказывать, что в школе тебя кололи»…
Честно – не буду. Так решила я и целую минуту сосредоточенно держала обещание за интимное место, пока оно не стало пунцовым.
-А-а-а!!! – бегала я и махала руками от невозможности сдержаться. – А нашу Аню из четвертой одноклассницы кололи циркулем в пилотку, а-а-а!!!
Собственно всем было плевать, как пациентам – так и лечащему персоналу. Вон санитар стоит и смотрит на меня хмуро о чем-то треща с подружкой по телефону.
-Аню, — говорю, — кололи… в моллюска. Сквозь трусики кололи.
А он – смотрит на меня и продолжает говорить по телефону. Вот дела!..
Потом появилась новенькая. Её волосы торчали в разные стороны, словно она залезла головой куда-то не туда. Эта мысль мне не давала покоя – куда же она так головой попала, что стала похожа на чучело. Правда потом её помыли причесали слегка насилу и привели в божеский вид. Оказалось, что она вполне милая. И часто смеется, даже слишком часто. Кира была веселая донельзя, и особенно это касалось врачей. Она мне указывала на их лбы и говорила, что там у них член болтается.
-Вчера приводят ко мне высокого худого, а за ним целая делегация. Я от них в угол забилась, там попрохладнее. Этот открывает рот и начинает слегка прихрамывая языком говорить, оглядываясь на коллег. А на голове у старика за ним, — она понизила голос до шепота интимного, — а у него на голове целый выводок этих…
-Кого «этих»? – спросила я её.
-Они болтаются, все мохнаты, как с плодоносящего дерева свисают в разные стороны и вокруг яйца, тоже мохнатенькие, как киви. Он вертит резко так головой, а они трясутся. Я смотрю на них всех и угорая. А этот второй который, у него два длинных говорит старику тому – мол, вот смотрите у нас интересный пациент. Старик делает ко мне шаг и я визжа отскакиваю в угол. Кричу – «ну не с этим же ко мне!» Он прячет за спину папку и пытается приблизиться, а они у него на башке трясутся. Я ржу, все тело дергается как под струями холодной воды, но угол тесный, с него не сбежишь не съедешь.
-Во-от кА-ак, — протягиваю я её свой банан. Она с сомнение смотрит на него. Я улыбаюсь и говорю:
-Он не мохнатый, ешь, мне его мама принесла.
И вот мы с ней вдвоем хрумкаем бананы и она рассказывает что по всей клинике их особенно много, это тех у кого на лбу вырос член. Я говорю:
-Только у мальчиков?
Она мне:
-У мужчин всех возрастов и у всех разные. В длину в ширину, сморщенные и гладкие как, — протягивает мне мой банан и указывает на него.
-А у профессора их много было?
Она кидает банановую шкурку под кровать и начинает на ней прыгать заливаясь хохотом. Видать неслабо ей померещилось.
Я говорю:
-Слушай, а может это у тебя дар такой. Видеть степень озабоченности граждан.
Она перестает прыгать передо мной, так что я сама взлетаю на полметра каждый раз и говорит:
-Чего?
Мне снится сон, я стою на мосту а подомной идут, плывут люди, словно облака в небе которое из наших окон не видно, они так медленно и размашисто двигаются, что мне становится смешно и хорошо. А потом я вижу что у них окромя галстуков ничего нет и на лбу у каждого по члену и мне становится неуютно и страшно. Я просыпаюсь и вижу Киру, которая пытается покачаться на люстре. Сильная. В моем животике – тепло. Она отпускает одну руку и показывает мне «тсссс!»
Я тоже говорю «тсссс!» и пытаюсь вспомнить тревожный сон и не могу. Под вечер вспомню снова.
Я умываюсь и смотрю на зеркало. По нему ползает много муравьев, одна муха, несколько мошек и в углу я внезапно замечаю огромную многоножку. Так, она мой сегодняшний трофей. Прячу многоножистую тварь в карман, переломив пополам, чтобы она еще была жива, но никуда не стремилась уползти и иду по коридору между дверьми в иные миры обратно. Раздается крик и, открыв дверь, я вижу, как агрессивная напала на Аню. Та визжит и слабо, но сопротивляется, попыткам запихать ей что-то в рот. Я прихожу на помощь, но пока пытаюсь разжать её железные пальцы, Аня начинает дергать ногами сминая простыню, я вижу, как у неё закатываются глаза. Прибегают санитары. Лучше поздно, чем никогда. Агрессивную уводят из палаты.
В моем животике – совсем тепло!
«Слава ангелам на небе!»
Я встаю на колени и начинаю молиться, как и тогда в церкви на самом деле щиплю себе соски и, покачиваясь вперед назад, сжимаю бедра. Я вижу его – Лик Христа. Мне так сладко. Он идет, он близится ко мне, улыбается и расправляет свои широкие плечи, его длинные волосы, такое мягкое и доброе лицо. Спаситель мой. Я щиплю свои соски и раскачиваюсь, чувствуя как в животике тепло. Господи Иисусе, приди ко мне, приди в меня. Хочу чтобы Иисус вошел в меня. В мой маленький животик. Я чувствую – так хорошо от молитвы. Экстаз божественный наступает очень быстро и неумолимо. Аню уводят на проверку к врачу. Из столовой приходит Кира и доедает все мои бананы. Я ни на что не отвлекаюсь. Я молюсь. Мне так хорошо.
В церковь меня водила бабушка. Но я неправильно молилась, я скучно молилась и не чувствовала экстаза в конце, а правильно меня научила одна девочка там – с черными озорными глазами и в платке, её звали Светой. Она ходила туда со своей подружкой – Вероникой, я не помню чтобы они бывали в той церкви со взрослыми. Света сказала: так молились все молодые монашки в монастырях, куда их отправляли, и выразив сочувствие заметила, что мне это пригодится. Я ей ответила, что не собираюсь в монастырь, но она лишь покачала головой. Интересные девочки, жаль я так и не спросила где они живут. Вот растыка…
В этот вечер я украла Райс у Ани и читала до утра, освещая книгу подсветкой мобильника под одеялом. Приходилось его постоянно включать каждые несколько секунд, так как идиоты программисты не предусмотрели функцию постоянной подсветки. Я спрашиваю Аню – она умеет перепрограммировать мобильники? Анечка крутит головой и лезет искать свою Райс, которая тихо и уютно лежит у меня под подушкой. Она облазила всю комнату, залезла под каждую койку и перерыла мусорное ведро в неработающей ванной комнатке. Пришла и обиженно плюхнулась на кровать. Боится искать у меня в постели!
Она считает нас всех тут Агрессивными. Сегодня на обеде я поделилась с ней многоножкой. Она плакала, я сделала ей сюрприз и подложила в бутерброд, между сыром с маслом и хлебом. Она откусила и увидела что там. И плакала. Это были слезы счастья! Они невероятно вкусные, вкуснее курятины!
Надо будет еще одну найти.
Вечером учу Аню молиться. Она сопротивляется и, вырвавшись, убегает в ванную, где нет раковины, и из закрытого крана на кафель капает вода, если сдвинуть ведро, которое там ставит уборщица. Когда она уходит я или Кира, кто первый добежит, сдвигаем его в сторону. Потом там можно бегать по тонкой лужице босиком, представляя себе, что это трава с росой!
Черт, я так хочу опять побегать по траве с росой, а эта дурра не хочет учиться молиться. Она говорит, что я её насилую! Я достаю из-под подушки томик Райс и показываю его ей. Она смотрит на него, широко открыв свои карие глаза. Я говорю:
-И в чем тут разница?
Она плачет. Я говорю:
-Бог есть!
Она смотрит на меня с ужасом. Я поднимаю кверху палец и говорю ласково:
-Он нас всех любит!
Она смотрит на меня с первозданным ужасом и быстро-быстро и глубоко дышит. Я спрашиваю:
-Ты когда очутилась Там, видела Его?
Она смотрит и мотает головой. Я злюсь и, развернув к себе её мокрое от слез лицо бью по небу лбом, она скулит. Я спрашиваю еще раз медленно и ласково:
-Тебя когда отправила туда агрессивная, ты там что-нибудь увидела?
Я же помню, как закатывались её глаза!? А что там было под веками? У меня в голове то что там, подо лбом это как кинотеатр и на его экрана можно что-то интересное посмотреть.
-Ну ладно. Давай я попробую все повторить, а ты мне расскажешь что увидишь, окей? А потом я верну тебе томик Райс и дам банан?
Она вырывается и стучит кулачками в закрытую на ночь дверь палаты. Потом сползает вниз и плачет, уткнувшись в кофту. Я подхожу и, обняв, прижимаю её к груди, глажу по голове и думаю – «она не захочет, нужно кого-то другого попросить, до чертиков же интересно, а у меня правило – когда что-то пришло в голову, сразу доводить все до финального конца»
Я поднимаю её заплаканное лицо и целую, она вся дрожит и смотрит на меня со страхом, я говорю:
-Ладно, если тебе страшно давай я посмотрю Кино, а ты будешь меня душить. Ну как?
Она вертит головой и смотрит на меня с жалостью.
Утром не спавшая всю ночь Аня говорит мне, что она повесится.
-Я повешусь. В школу я больше не пойду и сюда я больше не вернусь, как выйду отсюда – убегу, а если найдут – повешусь.
Я предлагаю ей свои услуги, говорю – а давай я тебе помогу с твоими проблемами? Я предлагаю ей найти потом меня во сне и рассказать как там, по ту сторону век? Она плачет и убегает из палаты в столовку, где её маленькую, но совсем не умеющую быстро бегать ловит пузатый санитар и доставляет обратно ко мне в палату. Я говорю:
-Давай я тебя здесь  повешу, и ты мне все на следующую ночь расскажешь?
Она кричит-плачет и снова убегает, на этот раз в туалет, который как раз у нас за стеной, тот в который ходит персонал. Её снова находят, и чрез пятнадцать минут она сидит у меня на постели и смотрит в пустоту.
Я даю ей томик Райс и глажу по голове, она вздрагивает каждый раз так, словно я её бью наотмашь. Я бью наотмашь, и она тихо сидит, склонив голову, словно я её глажу. Я говорю:
-Ты кошка?
-Почему – кошка?
-У них все наоборот, прям как у меня – искаженное видение.
-У тебя искаженное видение?
-Мне врач так сказал, ему виднее, по мне так у меня нормальное видение. Кошка машет хвостом когда ей плохо и рычит, когда ей хорошо. Собака её не понимать.
Мне снится школа. Кругом снуют ивы, они замечают, что я их вижу, и замирают, раскачиваясь на ветру. Вдруг раздается сирена воздушной тревоги, и школа начинает вращаться, из её окон льется свет, она все быстрее, быстрее крутится на месте, периодически освещая все вокруг лучами прожекторов-окон. Я просыпаюсь с криком:
-Школа! Менты! Мальчики шухер!
Аня плачет в моей постели, обняв меня и все свои книжки, одна из них лежит у меня на лице, в постели холодно мокро и жутко неудобно. Я вылезаю и иду умываться. Дверь закрыта, но на обычный замок. Тихо посвистывая я достаю заколку для волос, открываю дверь и иду умываться. Мимо идет санитар и молча смотрит на меня, я улыбаюсь, машу ему рукой и говорю:
-Я быстро!
Он исчезает за поворотом длиннющего коридора. А я иду умываться. Меня останавливает открывшаяся дверь, и я оказываюсь лицом к лицу с моим лечащим врачом. Разве ночью он не должен быть дома в теплом семейном кругу или жариться с маслом в собственном соку на огне семейного очага. Такая картинка вспыхивает у меня внутри, и я ему говорю:
-Мои соболезнования.
Он спрашивает, почему я не сплю в палате и кто меня выпустил. Я показываю ему заколку и говорю, что хочу умыться, после Ани. Он спрашивает – почему соболезнования?
Я отвечаю:
-Ну, раз жизнь не удалась.
Он правит очки и спрашивает, с чего я взяла, что у меня не удалась жизнь раз я так еще молода. При положительной тенденции через пару недель вернусь в школу и все смогу начать сначала.
Я и говорю ему, что это только в играх можно все начать сначала. Он чешет устало рукой себя по макушке и говорит, что да это так, но никогда не поздно исправлять свои ошибки. Я ему отвечаю, что только идиоты исправляют свои ошибки, ведь при этом они порождают новые, которые снова будут исправлять чуть погодя. Он спрашивает меня – а что же делать? Не жить же, ломясь вперед подобно быку на арене. Я говорю, что жить можно как угодно. Он вздыхает, я вздыхаю. Он жмет мне руку и, повесив на плечо сумку, идет по коридору под дружное подмигивание лампочек. Я иду умываться.
Весь следующий день с перерывами на еду и уколы я учу агрессивную молиться, она способная и мы блаженно молимся, пока пресытившись покаянием, я не собираюсь уходить к себе в палату. Она начинает ныть и жаловаться на двери, я указываю на потолок пальцев и говорю, закрыв глаза:
-Агрессия дана нам во благо, не превышай благо другого своим, ибо такова наша судьба здесь. Она кидается на меня, открыв рот, и пытается меня душить. Мы весело деремся. Я, лежа на спине, пинаю её в живот и бью снизу в нос и губы кулаками, она не может подобраться к моему горлу, я попадаю несколько раз ей в низ живота и она, упав, ловит ртом воздух, потом тяжело поднимается и начинается второй раунд.
Она атакует меня в живот, оставив попытки схватить за горло. Я прыгаю на люстру, как Кира учила и попадаю обеими ногами ей в лицо. Она, брызгая слюней, кричит, что я сука блять и тварь и со всеми ними (дверьми, сквозь которые ходят люди) заодно. Нас разнимают санитары, и по очереди с нами разговаривает вчерашняя семейная свинка, которую я видела во сне поджаривавшуюся над «Семейным Очагом», она вся была вкусная жирная лоснящаяся, и колышек был воткнут ей в жопу и выходил изо рта. Вытирая с лица кровь, спрашиваю:
-Вашей любимой книгой была «Властитель Мух»?
-Как ты догада… в смысле – с чего ты взяла?
Я машу руками и кричу звонким голосом, он внимательно смотрит за моими манипуляциями, потом успокоившись, говорю:
-Извините, просто я думала, что это ваш сын.
Встаю и иду к выходу, он смотрит на фотографию с китобойным промыслом на стене кабинета.
Миллу звали Настей, но она называла себя Миллой. Была не очень милая и глаз один больше другого аля Православная Ленор, впрочем, пахла хорошо, не как агрессивная и не грызла ногти как Аня. Очень любила слушать мои рассказы о всяком-разном-чудесном. Я устала болтать с ней часами и поставила условие – я расскажу, после рассказывает она. Господи, лучше бы я тогда промолчала!
-Помню, выходит он пьяный и злой. Я ненавижу этот запах перегара. И мы стоим, с этим фейерверком в руках и думаем, куда нам его запустить. Мы устали тыкать им как все глупцы в небо, мы думали мы умнее. У каждого феера должна быть цель! Так мне сказал этот пацан. Вообще я его плохо запомнила – слишком много их разных у меня было. Друзей, я про друзей в смысле, а не в том, как можно об этом подумать. Я за те годы, что была в школе, сменила четыре школы и почти два десятка классов. Я как будет время, расскажу, почему так. И что там происходило. Но я твердо уверена – я познала и изучила все виды и типы классов и классовых «отношений», поэтому, когда мне говорят, например «классовая борьба» или «классовое неравенство», я лишь гордо вскидываю плечи и смотрю сверху вниз. Хоть роста я и не высокого, но я рано поняла – дело не в росте, можно даже с полутора метров смотреть на два с половиной сверху вниз и для этого не нужно залезать на парту или припаркованный автомобиль. Просто так берешь… и смо-о-отришь.
-Вот этот чувак вышел и смотрит на нас, а мы на него. И только он открыл рот чтобы опять нас послать – а делал он это постоянно – как Макс (именно так звали того паренька) закричал – на цель наводи!
-Какой чувак?
-А тот, которого мы потом убили!
-Мы, держа феер за длинную металлическую (из алюминия, из двух по полсантиметра сплетенных, напоминало нам спираль ДНК, сделанную из проволоки из выпотрошенного силового подземного кабеля) такую штуку и думали – «куда бы всадить?»
-Весело!
-Так вот мы развернули наш пушко-феер в его сторону и дали залп. Там гореть то от зажигалки две секунды ему, пьяный он тогда, наверное, и не понял, что это было. Но отлетел он порядочно.
-Сдох?
-Выжил.
-Ну вот…
-Меня опять водили на собеседование. А точнее на расстрел словесный  и на дыбу взглядов. Они сидели человек пять, и смотрели и о чем-то совещались. И опять тот жирный (вот в него бы феер следующий, ах как сладко так думать и потирать ладошки), вот этот жирный четвертоподбородочный заметил, что я ему нравлюсь (о боже!) и не нравлюсь (высунула язык!) одновременно. Что ему нравится общаться с умной девочкой – он подчеркнул последние слова, наверное, хотел последний раз указать, что я же все-таки девочка. И ему не нравится смотреть, куда я качусь. Я спросила:
«А что ты там видишь?»
Он, не смущаясь, ответил – что ничего хорошего.
Я спросила – «а почему я этого не вижу?»
Он обрадовался – ведь у нас завязался поучительный разговор, и он сможет меня обмарализовать всю своим ртом.
И начал объяснять, поминутно углубляясь в статистику (я тогда промолчала на счет статистики, но это последний был подобный раз) и вновь и вновь капая мне на мозги моим грядущим темным будущем. И как он не хочет и никто ни мои родители, ни мои друзья (вот лгунишка!) не хочет чтобы такая умная и даже хорошая девочка так плохо кончила (я вся покраснела от его последних слов, до меня долетали брызги слюни и передо мной плясали все его подбородки но я была мученицей уже тогда – я ничего не говорила, хотя могла, я все стерпела!)
-Тяжело тебе.
Я уже тогда понимала – со старшими бесполезно спорить. Кстати брат, что через полгода вернулся из армии, мне мои подозрения подтвердил, ага дословно:
«Если дали приказ, не спорь, лучше промолчи, а еще лучше вытянись и крикни – так точно!»
«И сделай все по-своему»
«Потом в любом случае можно будет списать на недопонимание приказа и все такое. Если язык хорошо подвешен и кстати – самый лучший адвокат – ты сама»
«И ни в коем случае не спорь со старшими по званию – толку нет, и даже если после этого приказ ты выполнишь, все равно будешь не прав уже что спорил»
«А так всегда можно все делать, как хочешь, и каждый раз отмазываться»
Я все записала и повесила над экраном компа, ага.
Однажды нашу соседку Настю (как она потом рассказывала) пригласили к праздничному столу.
«Ну посидишь со всеми немного, ничего тебе не сделается»
Это случилось после ого, как она две недели спала по три часа, готовясь к экспериментальному тестовому экзамену. Она еще тогда мне жаловалась (да по-моему это говорила всем, но никто не слушал, считая её лентяйкой) что память у неё мол особенно устроена, она антифотографическая. И очень даже – выборочная, не как у автобота Google, а как у нормального животного человека. И то, что Насте интересно – запоминается навсегда, а все остальное вылетает тут же. И ничего тут не сделаешь, она может зазубрить все это, но потом все равно забудет.
Ей советовали начать не зубрить а поминать, явно не осознавая что попросту рекомендуют раздвинуть ножки «расслабиться и получать удовольствие». Какая разница как и чем насиловать себя? Чужим МПХ или математикой, Кристина не разбиралась в сортах изнасилований и не хотела начинать и все же ей казалось что душа важнее тела. Тогда вообще выходил казус. Ведь сами посудите – официальное изнасилование тела под запретом, а изнасилование детских мозгов прославляется в СМИ. Может кто и скажет, что первое несет вред, а второе пользу. Но Кристина сильно сомневалась в том, что оплодотворение живительным семенем после которого рождаются дети даже на силу – такое уж зло. И в то же время насильное изменение твоих интересов, попытка вмешаться в твой внутренний мир вполне осязаемо каралась в ей мозгу экстерминатусом всего Человечества.
Когда-нибудь Кристина может и устроит его во славу вселенского Ня, но пока её постоянно выбивало из тела – каждый раз как лежащая с ней в палате Настя, что вечно просила называть её Милой (почти как тот мальчик кулхацкер, что грустно и хмуро просил называть его Христос, а его никто не слушал и продолжал звать как прежде – Димка Исаев, брат Валенты, мафия Исаевых). Выбитая из своего тела, чужая, обязательно грустная в такой момент, Кристина начинала думать и говорить с самой собой о самой себе в первом, втором, третьем, а иногда и – четвертом лице. Как – в четвертом? Я, мы – первое, ты или вы – второе, он, она, оно, они – третье. А четвертое – сам себе, вполне себе. Например «я – убила Миллу Недоевович» в первом лице – признание в убийстве Миллы Недоебович, а если в четвертом – симпатия к убийце Миллы Недоебович. Пишешь «я» и никогда не говоришь о себе, гарантированное – не о себе, о кому угодно – только не о себе, ком-то интересном, иначе – пишешь «он» или «она», это как анонимизация TOR. И так Кристинка опять спалилась. «Я убила эту назойливую Ебович, ноющую в четвертой палате моей уже третью неделю, оставались пять дней, но я её убила, убила, убила…» То есть я её придушила, убила, задохнулась она – все, и молчит уже, тихая и красивая мертвая Милла по имени Настя. И в то же время – это была не я. Чужие руки, я – сама не своя. Я – не я. Но и я – это я. Совсем как Аянами Рей в бреду. Это так круто. Ты словно бы вселилась в её потенциального убийцу и управляешь им «полными силами», если говорит на языке дм-персонала их клиники. Хозяева Темницы – они на то и хозяева, что не хозяева игры, а лишь следят за бросками кубиков и ткут общую ткань истории. У каждого психа в той клинике, в которой очутилась Некрещеная Кристина был свой собственный мир. Но человек – игрок, а Бог – крупье. Человек предполагает, а боженька говорит ему при помощи мира, в котором живет человек – что даже из его, человека, предположений получилось. В Покровской Роще Данжер Мастерами были лечащие врачи, а их сподручными – санитары, они постоянно норовили вытащить Кристинку и прочих из их фантазий в этот серый палатный мир.
Но Гейм Мастер – существует. И еще есть другие игры. После общения с ролевичкой, помешанной на костюмированной игре и исторической реконструкции Кирой, что обычно валялась связанно в смирительной рубашке в соседней третьей палате, Кристина часто думала о смерти в ключе – если умереть, дальше можно выбрать следующую игру? А-то эта что-то надоела, уже в кишках сидит, по-моему я даже не то, чтобы проиграла – зависла, завязла в гребаных тайлах, которые рисовал больной на голову и пьяный в жопу маппер, которому следует за такой уровень руки оторвать и засунуть в задницу, я застряла, и толкнуть из текстур некому. DU RIECHST SO GUT!!!
Я – не я, но я – это я, шептала я. Есть девочка, которую зовут Кристина, ей может быть плохо и больно, она бывает одинока, она лежит в четвертой плате больницы под названием Покровская Роща, но она не я. С каких-то пор я стала отчуждать её от себя, не признавать это замученное уколами тело своим. Я более свободна, я жива – а она нет. Она цепляется за жизнь, пытаясь повторить то, чего повторить уже нельзя. Она топит меня. Цепляется за мою бессмертную и абсолютно свободную душу, она – тело, в котором пребываю я, но я – не она. Я не Кристина, я – нечто большее. Может я – таксидермированный волчик, который снится мне иногда? А может – я одна из тех птичек из странного почти уж позабытого сна, что прилетели на землю «подзаправиться», тогда все понятно и я не с Земли, я была поймана в клетку землянами для опытов. Я тут чужая, я скоро покину этот мир и полечу дальше. Я – не она. Она – должна умереть, тогда я стану окончательно свободной.
Она должна умереть, пока она не утащила меня на свое безмолвное дно. Слава Сетевым Богиням: Харухи и Хоро – все смертны и когда-нибудь это закончится даже на автомате, но я не смогу столько ждать. Я должна…
Обычно все это заканчивалось тем, что мне попадалось что-нибудь интересное, вроде многоножистой твари в раковине и я забывала о депрессии. Милла реагировала не так, как Аня, но все же и она визжала, если к ней в нижнее белье подложить сколопендру.
Я напряглась, когда Милла тронула мои трусики – они и так были влажными с утра, что Милла там забыла? Вздохнув – открыла глаза. Она – бубнила. Я «слушала».
Тишину у окна. За которым брели по небу облака и шагали пафосно надутые деревья. Они были в одежде врачей и медсестер. Там кувыркались машины – развязка города, видневшаяся с холма на котором росла из земли древняя Покровская Роща напоминала американские горки. Стоило расслабиться и гравитации не существовало. Можно было сидеть так – правую руку от пустоты – и тихо шептать самой себе ласковые слова. Не уставая созерцать одинаковый мир за окном, сила воображения уносила далеко-далеко и скоро девочка по имени Кристина бежала босиком по лужам где-нибудь в Риме. Это были каникулы – для души, для маленькой принцессы скрытой в глубине тела смертной девочки, не верящей что выживет. И доживет до ЕГЭ.
Я посмотрела на Миллу и попыталась представить все события случившееся с ней – её глазами, четвертым лицом.
Как же мучительно наверное было Милле сидеть на собственном дне рождения и слушать болтовню родителей и абсолютно ей не интересных гостей. Её друзей родители Насти почему-то не жаловали, считали «наркоманами-неудачниками», а то и того хуже – геймерами-анимешниками, то есть людьми изначально конченными, которые не пьют и не курят прям как Гитлер а значит в принципе способны угробить пару миллионов евреев, в том числе и собственно отца с матерью Миллы.
Кристина видела, как Милла сидит за праздничным столом и смотрит на вилку, которую сжимает отцовская крепкая рука. И так хочет загнать её отцу в глаз. На самом деле сдался ей этот глаз – она всего-то хочет – выспаться. А обязана сидеть на абсолютно ей не нужном дне рождения. От она представляет: сейчас я умру от переутомления На Дне –  своем дне рождения, я ведь две недели толком не спала – готовилась к ЕГЭ…
И тут в ней пробуждается скрытая сила – этот абсолютно незаметный до поры до времени потенциал.
Собственно в тот день Кристина видела Миллу с улицы, она с подругами шла в школу, а потом к вечеру все говорили: «Настя напилась на своем дне рождения и голая танцевала на крыше, вот позор семьи…»
Сейчас это позор семьи не смолкая рассказывает мне про свои проблемы, а я смотрю на неё…
А тогда, в тот день Д высадки в Забытых Королевствах, она порвала на груди тельняшку и разлила на праздничному столу с таким рудом изготовленный отцом «Фур-Шер». Кристина помнила – когда она шла в школу, видела как Настя с крыши размахивает своей рванной «тельняшкой» (были тогда такие в моде у девочек – в синюю полосочку маечки) и кричит на весь квартал:
-Эй, Пираты – я тут на берегу! Береговому братству присягну!! Мы вам сдадим этот бессмысленный и никому ненужный город!!! Все сюда! Я тут – на берегу!!! Устроим классную резню, возрадуемся крови обывательской!! На смерть! Во славу смерти! День Сечи! День Славы! Смеерть!!! СМЕЕЕРТЬ!!!!
У меня надо сознаться в голове звучал Рамштайн.
-Еще одна не дожила до ЕГЭ. – Шепнула тогда подруга мне. Она ела мороженное, точнее – шлик-шлик им промеж своих розовых губок и смотрела на буйствую на крыше Миллу. – Нас с каждым днем все меньше.
«Юнит ласт», подумалось Кристинки. Я тогда далеко не впервые посмотрела на себя со стороны. Прям как мамочка велела – смотри, говорила она, Кристинка на себя со стороны. Я и училась, долго училась, а научилась – внезапно и сама не ожидала, как смотреть на себя со стороны начала. Смотрю в зеркало, а вижу не лицо – а свой затылок, я к зеркалу иду, а «я» в зеркале – отдаляюсь, вот веселые дела. Милла все кричала с крыши, а внизу собиралась маленькая толпа. В тот день мне захотелось тоже залезть на крышу, разорвать на груди майку и кричать «Смееерть!!! НЯ!!! Ня Смерть, ня!!»
Главное – чтобы в школу не идти.
Но тогда её – Настю с ликом Миллы Евович (и её сломанным в детстве носом), пироманьячку эдакую, не положили. Просто долго ругали и сунули в домашний карцер, собственно тут в дурке поступали так же, когда она думала звать сюда Береговое Братство. Братство было далеко – я слышала о них с Сомали вести доходили, они там вроде устроили маленькую войну богам алчной демократии и всеобщего повального копирайта, но не знала – сколько туда плыть – однако иногда казалось они когда-нибудь явятся за нами. И там будет русская девушка. По крайней мере в моих снах у неё была чертовски русская коса, русая, длинная и крепкая, на такой можно спокойно вешаться, а можно – кого-нибудь повесить или ею задушить, в общем – универсальная русская коса, надежна, как русская баба и непредсказуемо неумолима как русская рулетка.
В моем недавнем сне пираты штурмовали подростковый корпус Покровской Рощи. А еще они четвертовали президента, вырезали правительство и водрузили черное знамя над Кремлем, после чего нажрались как Милла и под Рамштайн разрядили весь ядерный арсенал наугад по случайным целям. Это был своего рода Новогодний Салют, встречавший наступление новой эпохи в жизни людей. На кого Бог пошлет стреляли и из Америки, а потом случилось что-то вообще невероятное – Кристина помнила, пока просыпалась, но окончательно проснувшись – забыла, что именно. Вообще в этом сне было весело, даже просыпаться жаль.
В уборной было зеркало – старое и огромное. Заклеенное по углам отваливающейся липкой лентой, которой я заклеивала губки Ане, те, что между ножек, чтобы она не капала. Но Аню выписали, а Милле или Наташе особо не заклеишь. Я часто падала назад во времени со скуки снова становясь маленькой девочкой и выныривая обратно часом позже – днем спустя. И однажды…
Я смотрела в зеркало – и видела себя не с лица, со спины, мои давно немытые волосы – мягкие и шелковистые, как в той рекламе. Иногда после пары суток игр с Димкой или Вадиком я так видела себя уже – но это было давно, в младших классах, тогда мы играли не на компьютере а в денди или сегу. И еще «эти Глаза – Чьи они…». И много еще удивительных вещей таили в себе восьмибитные консоли моего детства. Я стояла и смотрела на саму себя, на свои прекрасные волосы, она казалось – шевелились, словно живые, а вся комната по ту сторону зеркала текла и менялась, будь там на стенах фотографии – они бы оживали как в Гарри Поттере. Мои волосы – они словно мне что-то шептали.  Я хотела их потрогать и сделала шаг вперед – Кристина из зазеркалья сделала шаг тоже, удаляясь от меня, так грустно… И тут вдруг! Кристина в зеркале обернулась и поманила себя пальцем, после чего вновь стала удаляться. Я стояла – она медленно шла вперед. Так странно, такого со мной не было никогда! Она чуть обернулась и вновь поманила меня пальцем – моя Кристина из-за зеркала. А Кристинка-ребенок по эту сторону зеркала – едва не сломала об него нос. И как я туда попаду, в это ваше зазеркалье? Вот смехота – я тут одна, я совершенно одна. Кто научит в больнице Кристинку проходить сквозь зеркала?
Расческа была пластиковая, я с сомнением посмотрела на неё. Смогу вскрыть себе вены и наконец освободиться? Вряд ли, придется грызть. Кристи – грызунья. Она грызет и грызет – крови кислой полный детский рот…
Там был кот. Я как-то поняла, что это кот, только это был совсем не кот. Я просто чувствовала, что кот. Наверное, это трудно будет объяснить. Коты ведь не умеют поднимать вверх указательный палец и мизинец, оттопыривая большой, да еще делать это так естественно, словно и родились для этого жеста. И пальцы не пальцы, но жест был, такой знакомый, в нем столько жило задора, что все ушло куда-то далеко и навсегда. Я поняла, что смогу отпустить себя.
-Ну что девочка, мы выбираемся отсюда?
Я не могла не согласиться на такое в высшей степени заманчивое предложение.
-Ты не спрашиваешь «как?», ты в высшей степени умница!
Котэ заметил. Я сияла. Мы понимали друг друга. Это так здорово! Я не очень сентиментально, но приятно когда тебя хвалят, хоть изредка для разнообразия.
-Йо! – Заметил котэ. – У нас все получится, заодно и меня вытянешь.
-А ты кто, котэ? – Спросила я его. Он загадочно и одновременно отважно обернулся и ответил:
-Постоялец. Забыли меня тут короче.
-У тебя есть мел? – Спросил котэ. Я покачала головой.
-И как ты вообще живешь тут без мела. Ладно, я тебе добуду его.
На мгновение он стал совсем обычным котиком, и прошмыгнул за дверь, а когда вернулся, из пасти его вывалился кусок мела. Вывалился и покатился так в сторону, а я сижу на полу, подобрав ноги руками, и смотрю на него. И чувствую, как уменьшаюсь, все меньше и меньше становлюсь. Тупею, наверное, подумала я.
-Маленькая, ну же, мА-аленькая… — твердил котэ.
-Мы меня уменьшаешь? – Спросила его я. Котэ и в ус не дул, а все твердил «маленькая ты, мА-аленькая…», пока у меня не пошли круги перед глазами, и я не потребовала прекратить.
-Ну, вроде сойдешь… — Примериваясь ко мне, сказал котэ. – Сгодишься.
-Ты меня сватать будешь, на что я сгожусь?
-Не-не, все сложнее и проще, большая ты не пролезешь.
-Не пролезу взрослой?
-А ты считаешь себя взрослой? – Почесываясь, спросил котэ. Я даже не нашлась, что ответить.
-Накатывает временами. – Честно призналась я.
-Плачевно. – Подтвердил мои самые страшные опасения котэ. – Если ты станешь взрослой, то останешься тут навсегда, эта клетка тебе не по зубам тогда, а мои когти тут бессильны, покуда нету тела у меня.
-Вот как… — сказала я, и поудобнее уселась на пятую точку, широко раздвинув ноги. – Иди ко мне.
-Ты хочешь, чтобы я в тебя залез? Нетушки, я лучше пока котом побуду.
-Я согреть тебя хотела!
Котэ посмотрел на меня одним глазом, второй у него был закрыт.
-А почему ты просто выйти через дверь с другими людьми не можешь? – Спросила я его, кусая мизинец.
-А почему ты просто выйти через дверь с другими людьми не можешь? – повторил слово в слово мою фразу котэ. Я хихикнула. Было так хорошо и приятно. Он такой мягкий и пушистый, я уже знаю, что у него внутри, хи-хи!
-Что для вас людей дверь, для меня лабиринт из сомнений, что для вас лабиринт из сомнений, мне как дверь открыть и закрыть. – Сказал мудрый котэ.
-Вау. – Ответила тупая я. – Открой мою дверь, пожалуйста!
-Что я и собираюсь сделать!!! – Взвился кот, его шерсть стала дыбом, а зеленые глаза пожелтели как листья перед листопадом. «Щас полетят!», мелькнула шальная мысль, и я непроизвольна ладошками закрыла глазики кота.
-Вот как? – Мой рот остался открытым. – А я думала, ты хочешь, чтобы я тебя вывела из больницы.
-Ты понимаешь, где находишься? – Спросил меня котэ.
-В больнице. – Осторожно ответила я.
-Нет, червь, ты не туда заползла!
-Я не червяк. – Совсем не обидевшись, сказала я.
-Червяк, еще какой и главное который. Ты временной червь, ползешь от рождения и до самой смерти, носишься везде, растекаешься по миру, а потом себя подтягиваешь. Учись смотреть больше, чем в трех измерениях.
-Ясно. – Сказала я. – Хорошо, для тебя все, пожалуйста. Ну как, котик, ты хочешь меня? – Я закрыла левый глаз.
Котэ согласился и уселся на колени. Наверное, глазик решил дело.
-Что ты там только что сказал, про измерения.
-Рисуй свои собственные. Люди признают только четыре, так им удобнее думать и главное – жить. А тебе придется вертеться.
-Вращаться? – Спросила я.
-Ага. Юлой. Иначе останешься тут навсегда!
-В больнице? – Спросила я.
-Ты совсем дура? Слово судьба тебе что-нибудь говорит, червяк, я знаю, куда ты ползешь, я вижу твой след!
-Ага. – Я не хотела его злить и улыбалась, как можно ласковее обнажая свои зубы, чтобы он не догадался, что я проголодалась. – Значит, будем рисовать? Эти, которые вот так, перпендикулярно? – Я вспоминала школьную геометрию.
-Они все вот так. Пока ты не решишь как – они никак, тупая лысая недоношенная обезьяна!
Котэ не обидел меня, я обидела котэ, отодрав его, как сидор драл свою козу, правда пальчиком. Котэ не понравилось, но он все же вывел меня отсюда.
-Бывай! – Вякнул котэ, и его размазало по мокрому асфальту. Проезжавший БМВ оказался для него катком.
-Котик, что же это, котик, ты чего же это?! – Ломала руки я.
-Хы… — Сказал котэ, удаляясь от меня на зимних шинах. Так я поняла, что котэ стал машиной.
-Машинный котэ… — как-то вяло произнесла я. Окончательно растерявшись, просто лежала на земле, приподняв голову, рассматривала все вокруг. Руки ощутимо холодели в грязной жиже слегка подтаявшего снега, да и одета я не была для улицы. Но я снова стала свободной!
Я размышляла про машинный мир для жидких и быстрорастворимых котэ, пока шла домой. Нос я перестала чувствовать два квартала от больницы, руки через четыре, а неопределенное время спустя уткнулась в промерзший насквозь сугроб. Так я поняла, что больше не чувствую лапок.
-Сейчас… — шептала я, — скоро, я стану газообразным котэ, и буду парить, парить над зимними улицами, яркие-яркие огни, как красиво…
Потом меня затащили в машину и везли куда-то. Водитель потирал ладони, грел их об друг дружку, словно я его переморозила и приговаривал:
-Сейчас, еще немножко, уже почти приехали… — и все в том же духе. Странно, я не думала, что водители останавливаются, чтобы подобрать сугробных потеряшек. Мне так понравились эти два слова, что я всячески катала их во рту, примеривая то так, то эдак. Только вот вслух произнести не могла, каждый раз, как пыталась – ничегошеньки не слышала.
А потом я снова оказалась в больнице и там со мной что-то делали. Пиратом мне не быть, думала я, бывают пираты без ноги, но я никогда не слышала про пиратов без всех четырех конечностей, грустно все это.
Котэ знал все ответы на все вопросы мира, но не мог открыть простую дверь. А потом я вспомнила про Наташу.
-Котэ. – Сказала я Пустоте. Она не ответила мне.

Правильный котэ, решила я.

Кирика идёт за Люси (Юноной)

-Погоди, дай мне сказать, Кирика, что ты делаешь? Я же тебе не показала еще всех своих кукол. Как… ты обращаешься с таинственной девочкой… – Прошептала она наивно взволнованно и тут же задохнулась, когда получила в живот пинок от Кирики.
-Так. – Подняв её безвольную руку, мальчик прислушивался к пульсу, отдававшему в чувствительных пальцах. – Ага. – Сказав это, Кирика принялся расстегивать на одежде девочки пуговицы.
-Что ты делаешь, я же таин… – Попыталась в конец вразумить Кирику девочка, но увидев подошедших друзей Киры – ударилась в краску и отвела глаза.
-Что тут у нас? Будем прятать тело или только приступаем?
-Не мертва.
-Я это и так вижу.
-Не видишь. – Меланхолично проговорил Кирика, трогая пальцами синяки, которые сам же только что оставил на животике девочки. – Смотри – это гематома.
-Какая красивая.
-Тебе нравятся гематомы?
-Девочки. Но и их гематомы – тоже ничего.
-Они не могут образовываться после смерти.
-Очень по существу, Холмс. А вы в курсе, мой дорогой друг, что от тебя это юное невинное существо пойдет прямиком к себе домой. Запрется в ванной с отцовской бритвой и будет резать себе вены?
-Ты думаешь, мне нужно научить её резать вены? – Кирика повернулся к ошалевшей девочке. – Это делается вот так. – Начал показывать на своем запястье он. – Обычно новички неправильно вскрывают вены, пытаясь их разрезать поперек тока крови, но в результате кровь быстро останавливается. Особенно если таким образом с собой пытаются покончить подростки. Необходимо производить разрез провдоль сосудов на запястье – тогда кровь не смогут остановить даже опытные врачи-реаниматоры, и в результате успешный результат гарантирован с первого раза.
-Я учту. – Машинально пробормотала девочка, моргнув красным глазом и как-то странно трогая второй – прикрытый белой медицинской повязкой. В свете зеленого фонаря её бледное лицо походило на куклу.
-Кирика. Она спустилась сюда во время праздника в таком прикидке исключительно ради того, чтобы почувствовать себя таинственной и уникальной. И тут появляешься таинственный и уникальный ты, эм… ты мог бы из жалости к начинающему малолетнему эмо-косплееру быть чуть подольше таинственным и меланхолично-учтивым?
-Она намекнула, что умерла и не может попасть домой, застряв на этом свете.
-И ты конечно тут же попытался ей доказать обратное. Разуверил девочку в том, что она нежить? Она даже обидеться как следует не может – сама наивность – ведь иначе она тут же выйдет из образа, давится небось сейчас слезами, избил её. Ей лет десять… больше не дам!!
-Ты прокурор ЗОГ и канонiческий ЕРЖ. Но ты милосердна к детям в плане срока… – Улыбнулся грустно-грустно уставший от попыток шутить еще с сестрой Кирика.
-Пусть даже так – посмотри на это жалкое тонкое нежное и учтивое создание. Она совершенно потерялась, ведь устроив скандал, она не сможет сохранить свой образ.
-Наверняка долго перед зеркалом репетировала «милую застенчивую таинственную» зомбо кудере? Я тоже так подумал, когда встретил её бродящую с этой поломанной куклой в полутьме между автомобилями гостей.
-Простите, а вы обе… – Девочка запнулась. – Вы обе – девочки?
-Я – да, а Кирика просто похож на девочку, его зовут как девочку, он говорит как девчонка и ведет себя как девочка. А так он пацан, я проверяла, поберегись – не иди по моему пути.
-Ясно. – Что-то решая в уме, прошептала девочка.
-Не смотри, что у него такие длинные ресницы – просто от природы такие, это как третья рука или вторая голова – что-то типа врожденного уродства.
-Это не уродство.
-Но он же уродился таким – значит урод. Такие ресницы показывают в рекламе, но с ними не рождаются, тем более мальчики. Тебя зовут Энма Ай?
Девочка отрицательно покачала головой.
-Смотри Кирика, Энмочке и больно и обидно, но она не в образе цундере, а то давно бы на тебя сама с кулаками бы полезла как та, которую ты избил вчера.
-Вчера? – Удивленно посмотрела на Кирику Энмочка.
-Да он обычно качается на младшеклассницах, фармит их за школой наш Арараги-кун. Кирика, тебе не стыдно?
Кирика отрицательно покачал головой.
-Вот, я же говорю – стыдно ему. Но он скрывает, просто не умеет общаться с девочками – совсем. И не хочет учиться, не интересно ему это. – И продолжая говори так, будто бы «Энмочки» не было тут, Аделир ткнула указательным пальцем Кирику в грудь. – Ты подумай, когда она вернется домой и начнет эти синяки лечить в одиночестве, закрывшись от вечно ругающихся на кухне родителей.
-У меня дружные мама и папа…
-Стараясь не слышать их воплей, какая грусть на Энмочку накатится в этот момент?
-Я не Энма Ай, я – Другая…
-Ночной Дозор?
-Ну как бы – да… я кукол люблю.
-Она классе в пятом учится от силы, в первый раз попробовала одеться, так как хочет, как душа лежит и вести себя как истая кудере, убежать с вечеринки и, спустившись в подвал на автомобильную стоянку – наслаждаться собой, искать кого-то похожего кто тоже тут бродит… а тут бродишь ты. И как она восстановится после этого? И будет как у Линды – «я маленькая девочка со взглядом волчицы»…
-Я не самоубийца, мне не нравятся ванные полные крови, я больше грустных готических кукол люблю.
-Это ты сейчас думаешь – а как кинет тебя мальчик – полюбишь и полные крови и на высотки бегать начнешь! Вот – она уже готова заплакать, но держится – иначе она выйдет из образа. Ведь она грустная мертвая кукла, а куклы не плачут. А потом это накапливается – и уже знаешь, что даже заплачешь – не поможет.
-Аделир, ты это про Энмочку или про Нэнэнэко?
-Кто такая Нэнэнэнэко?
-Аделир знает, она прекрасно разбирается в других, особенно на занятиях перед своим внутренним зеркалом.
-То есть она никого, кроме себя не видит?
-Но это не мешает ей разбираться в людях.
-Как так?
-Тех, что внутри неё. Есть три тебя, ты тот, кем ты сам себя считаешь. Ты – тот, кем тебя считают иные люди, ты стремишься сделать его цельным – самоопределиться, проявить себя, что бы все видели – кто ты есть, но при этом они все равно будут видеть тебя «своего» и разговаривать с ним, при тебе или без тебя – они будут мысленно задавать «тебе» вопросы и получать предполагаемый исходя из твоего характера ответ. Это «ты», который живет в других людях. И есть еще третий Ты – тот который настоящий. Но вот в чем секрет – мы не можем получить о нем никакой информации, это в любом случае будет или первый или второй «Ты». Однако именно этот третий Ты носит Истинное имя – ведь так его называет Бог. Это как ID – то, что нужно вбивать в консоль, правда, многие пытались е открыть – пока безуспешно. Я хотел сказать – тот «я», которого ты видишь во мне, это не настоящий «я», это твой эгоистический «я», с которым тебе удобнее. А тот «я», которого я сам в себе вижу – это эгоцентрический «я», помешанный на альтруизме. А настоящего, если смотреть со стороны агентных людских взаимоотношений как бы и не существует вовсе.
-Евангелион?
-Жан Жак Руссо.
-Тебе нужно меньше общаться с Юки, она странная.
-Почему?
-Ты от неё скоро поседеешь.
-От снега седеют? – Энмочка явно проявляла выглядывавший из-под приподнятой маски кулдере интерес. – А кто такая Юки?
-Крутится тут вокруг него. С неё он станет героем Сэлинджера, а ведь такой компанейский был.
-А без неё он вообще станет героем.
-Куро, стать героем – не значит обязательно умереть. То есть герои – они не всегда посмертно – герои. Стать героем – не значит сглупить. Стать героем – значит совершить Подвиг.
-Значения слов меняются. Будет Война – будут Герои. Пока все герои прыгают с крыш, чтобы не вырастать в офисный планктон или еще чего похуже.
-Кирика, ты учил эту лоли правильно резать вены? Серьезно? У нас и так пипец с рождаемостью в стране, лучше бы ты лоли трахнул пару раз в укромном местечке типа твоей «штаб квартиры сопротивления», десу…
-Начнется война. Попадет лоли в плен к озверевшим американцам. Они станут пытать советскую лоли, а тут выйдут на пару минут по нужде. А тут…
-Пригодится твое умение резать вены. Только будет нечем.
-Зубами. Можно грызть. И заметь – не обязательно себе.
Судя по мимическим морщинкам в уголках глаз Куро-тян, та ожесточенно пыталась представить себе связанную и изнасилованную лоли быстро-быстро, как герой диснеевского мультфильма початок кукурузы, грызущую острыми детскими зубками провдоль вены на руках изнуренных затяжным насилием американских Морпехов.
«Русская лоли-нимфетка затрахала трех американских морпехов до смерти, вот она – героиня завтрашнего дня… грядет война… силы НАТО несут серьезные потери от русско-японских лоли выведенных по секретным технологиям NHK
-Ладно, вопрос снят.
-Знаешь Кирика. Все у вас должно было быть в определенном порядке. Энмочка настроилась на него, и поверила сначала, что настроился и ты. – Не унималась Аделир. – А тут ты такое вытворяешь – ты выбил девочку из её иллюзий, а мы это очень болезненно воспринимаем. Такой шок. Ты должен был подыграть.
-Ничего. Я заметил – кудере часто достается и они всегда спокойно к этому относятся.
-Бака, Кира – я не про образ, а про живых людей тебе толкую!
-А разве они существуют?
-Не признаешь трехмерный мир?
-Он и двумерный не признает. Он живет в большем, чем четыре числе измерений иногда показывается отсюда нам – простым смертным обитателям Города.
-Кирика, я не показала тебе еще всех своих кукол – пойдем ко мне домой? А твои друзья смогут пообщаться и без тебя. – Тянула его за собой незнакомка.
-Не ходи. Последней куклой окажется она сама, а потом Энмочка забеременеет от тебя и все – пиши пропала твоя жизнь.
-О, — сказал Глеб – один из вновь пошедших приятелей Кирики, — ты нашел Иную, прекрасно – береги её.
-А мы тут детским домам помогаем, фонд в сети создали, приходится следить, чтобы городская администрация и эти деньги не разворовала, вот и мониторим потихоньку её деятельность, на прослушку мэра поставили. – Из-за плеча Глеба выглядывала его сестра Алиса, положив лапки ему на плечи. – Пели у него в мэрии хором мальчиков-зайчиков – и всю мэрию на прослушку поставили. И дома жучки поставили, дочку мэра подговорили, она у нас в клане по Л2, такие дела. – Алиса заинтересованно разглядывала синяки на теле Энмочки Ай. – А вы я погляжу детишек-интровертов обижаете, ой как нехорошо. – Покачала пальчиком Алиса-тян. Кирика закрыл глаза. Скоро тут все остатки его исчезнувшего в небытие после случая с Лесли класса соберутся и начнут обсуждать эту странную находку.
Когда Кирика открыл глаза – Глеб и Алиса были уже на той стороне ночной улицы.
-Улыбаемся и машем, улыбаемся и – машем… – Говорила Аделир. Кирика смотрел на иную. «Ну и Слоупок же ты!», шептала ему на ушко не присутствовавшая тут Карри. Кирика никак не мог понять – реальный это шепот или его воображение.
-Тебя как зовут? – Спросил он и Иная шепнула свое имя лишь ему на ухо. Это явно покоробило Аделир, ту вообще – легко покоробить с детства.
-А разве с этого не нужно было начинать знакомство Шерлок? – Аделир свела носки своих ножек внутрь и наклонилась, разглядывая синяки на теле Иной. – Надо её поздравить, из образа она, несмотря на все издевательства до сих пор не вышла. Как тебя зовут, Энмочка?
-Люси. – Люси тянула Кирику за собой, подальше от Аделир и её молчаливой подружки Куро-тян. Те вновь махали, улыбались и – махали, как те пингвины, Кирика представить себе не мог что у Аделир сейчас на уме.
Только бы не звонила Марико. Только озабоченной сестры Кирике сейчас тут не хватало до полного счастья.
Люси привела Кирику в комнату, полную темных-темных теней.
-Садись. – Ласково и осторожно сказала она. В голосе была неуверенная робость – видимо Люси редко сюда кого-то приводила, еще она жутко стеснялась, Кирика чувствовал, как девочка оглядывается, словно бы ища помощь у своего жилища.
Что-то надвигалось.
Мальчик обернулся.
Просто еще одна тень. Проведя рукой по челке, он снова повернулся к Люси.
Яблоко.
Оно лежало на столе, ровно в центре которого стояло блюдце с одним единственным яблоком.
-У нас нет света, выбило пробки. – Люси посмотрела Кирике в глаза с затаенной надеждой. – Ешь яблоко, я его сегодня утром, — тут голос её стал играющим, почти ласкающим, — сорвала в саду спе-ци-ально для те-бя. Я знала, что найду тебя, Ки-ри-ка…
Заиграла мелодия. Кирика поморщился.
-Рука звенит. – Вытянула Люси палец в сторону его локтя и Кирике пришлось извлечь спрятанный там с вызовом наготове смартфон.
«Ева-блин», написала ему Карри.
«Телепатка, оставь в покое хоть сейчас», хотел ответить он ей, но прежде чем набрал, получил ответ:
«Он не в пати, она – Сталкер, следит за тобой…»
-Друзья?
-Враги. Я их держу так близко… – Поник головой Кирика и снова посмотрел на яблоко. Проглотил слюну.
-Я сейчас. Вот не подумала. Принесу нож с кухни и почищу его для тебя.
«Она пошла за ножом? Уже?», снова зазвенела рука. У Кирики оставалось мало времени на обыск, но он успел бегло осмотреть комнату эту и соседнюю с ней. Дом Люси стоял на отшибе – небольшой и деревянный, старой постройки, возможно еще до прошлой мировой строили, позади него расстилались запущенные сады, которые упирались прямо в глухой лес, спускавшийся с предгорий. Место было чудесное, ровно до того момента, как Кирика вошел в жилище Люси. Под этой крышей явно что-то было не так. Оно словно витало в воздухе, мальчик помнил разные запахи, но этот пронизывал его до костей. Едва ощутимый, казалось тут все пропитано им.
И рука снова зазвенела.
«Кирика, ты только не отключайся от пати-канала, вдруг там что случится? Она еще не вернулась с кухни, может нож побольше ищет?»
«Конечно», подумал Кирика, вынимая аккумулятор и кладя его в один карман, а сотовый в другой.
Уже не чудесно.
Дверь.
Он подергал ручку и пощупал пол под ней. Пыльный, дверь давно не открывали. Запах шел оттуда.
-Я вер-ну-лась! – Пропела с того конца коридора Люси. Там маячила одинокая свеча. – Кири-ка, иди ко мне, я ножичек чистенький для тебя нашл-а.
Девочка из центра живет на окраине. Учится там, а живет здесь. Её родители – преподаватели? От духоты мысли путались, и Кирике не нравилась эта дверь, и… он не стал её открывать. Вернувшись в комнату к Люси, он уставился на огромный тесак, которым девочка разрезала для него яблоко.
Даже кожуру счистила.
-Красиво? – Спросила она, показывая ему то, что внутри. – На что похоже?
-На семечки. – Ответил Кирика, разглядывая в свете свечи яблочные семечки.
-Мальчикам это напоминает о семечках? Вот кА-ак… – Протянула Люси и сама посмотрела на свою половинку яблока. – Давай так – эту тебе, а эту мне?
Еще минуту они, молча, глядя друг дружке в глаза, ели злосчастное яблоко.
-Дом старый?
-Очень. Нравится?
-Тут… уютно… – Едва вымолвил, вздрогнув при этом, Кирика. – Давно не делали ремонт? Тут странно пахнет.
-Пахнет? – Изумленно уставилась на него Люси и стала принюхиваться. Её носик был симпатичный и Кирике стало чуточку теплее.
-Неа. – Отрезала весело и задорно она. – Ничем не пахнет. – Закрыла в блаженстве глаза и облизала пальцы.
-А где твои родители?
Казалось, вопрос застал девочку врасплох. Он был неприятен ей, но странное не то испуганное, не то уставшее выражение появилось лишь на мгновение, чтобы тут же смениться обычной жизнерадостной улыбкой. Она была даже чересчур жизнерадостна, казалось, Люси сейчас вдохнет полную грудь этого затхлого воздуха и пустится в пляс.
-Я тут живу. Родители, они… уехали на неделю по делам и скоро обязательно вернутся. Все возвращается…
-Сколько тебе лет?
Люси совсем не обиделась на повторяющиеся вопросы, может она от чего-то хотела уйти?
-Шестнадцать. – Ответила она.
-Ты старше меня на три с половиной года?
-Да.
-И одного роста.
-Почти.
-Тебя сильно обидит, если я не поверю.
-Мне никто и никогда не верил, Кирика, но я бы хотела, чтобы ты… именно ты… верил… просто верил, даже если я говорю странные вещи. Мама с папой никогда мне не верили и всегда требовали доказательств. А я не люблю детективы, они скучны и в них всегда все заканчивается одинаково грустно…
-Отлично. – Взмахнул руками Кирика. – Я тебе верю! И давно ты тут живешь одна?
-Недавно, мама с папой… уехали. А до этого мы жили в Австралии, но еще до начала программы Ковчега вся семья захотела сюда переселиться. Родители всегда мечтали о том, чтобы я выросла умницей. – С каждой секундой Люси набирала в рот столько воздуха что Кирике хватило бы на месяц, она словно бы рвалась сквозь невидимый непроницаемый заслон, настолько мучительно для неё было говорить, но она старательно улыбалась при этом. – В той школе я была лучшей ученицей и всегда побеждала на всех олимпиадах, но тут я сразу стала отстающей… – Что-то в голосе у Люси сломалось и лицо исказилось, но она сразу же взяла себя в руки и улыбнулась Кирике так наивно. – Мама и папа у меня – хорошие.
-Любые мама с папой – хорошие.
-Но мои – особенно хорошие. Они так старательно за меня держались, ведь если бы не я – не смогли получить тут работу. Я должна была собраться… собраться… и учиться в Центре. Там, где вся золотая молодежь Восточного Полушария.
-Ты же там училась. – Подбодрил её Кирика.
-Да, но у меня плохо получалось, я занималась ночами, и постоянно засыпала лицом в учебник, и под кофе засыпала, и под тониками засыпала, мама даже мне специальные шипы в обруч на голову сделала, и прическу, чтобы не видно было следов. Так я не могла заснуть за домашкой. Они кололись каждый раз, как я хотела пристроить голову поудобнее и наконец уснуть, провалиться куда-то, я так хотела от всего этого сбежать и провалиться, ну хоть куда-то… Отец и мать никак не могли устроиться именно моими учителями, чтобы «поднять мне успеваемость» им приходилось обращаться к другим людям. Они все это делали ради меня…
Она говорила, говорила, часто повторялась, дважды начинала сначала, сбивалась, но говорила очень быстро. Кирика подумал: ей просто хочется выговориться?
И он слушал.
Они вышли из темного дома во двор, оттуда прошли в сад. Садилось солнце. Кирика забыл про дверь, за которой притаилась еще одна тень этого дома. А может две? Он просто слушал эту ночь Люси.
До конца.
Это была история девочки, которая однажды провалилась в глубокую нору. Прямо среди разбросанных учебников взяла и провалилась. Нора как оказалось всегда была под рукой, но кроликов там не оказалось.
Как и других волшебных зверей, там было темно и одиноко.
«Они есть», думал Кирика, засыпая на плече у Люси. Было прохладно, поэтому Люси принесла из дома плед, и они уснули за полночь на некрашеной скамейке в глухом, похожем на заросли саду.
Они есть, даже в такой норе, просто кто-то должен тебя к ним проводить.
Спираль жила. Внутри него, в том мире, который видел он. В ней было биение пульса Человечества. Осколки новостей и мысли различных людей, весь вирусный контент, который сотворил Вирус Сапиенс. В нем было все и не было ничего. Он вращался, накладывая отпечатки памяти на стены той странной комнаты из снов, отпечаток такого близкого и чужого мира.
Кирика дотронулся до невозможной в своей сложности, почти великой спирали, которая жила внутри него и говорила на всех языках мира. Она загудела, словно рассерженный улей пчел и обернулась, и посмотрела на него. Эти глаза – чьи они? Они были повсюду – и они были внутри него. Кирика мог бы закричать, оставайся он внутри себя ребенком, но страха не было, была лишь грусть и какое-то постепенно скапливавшееся отчуждение. Через свою спираль он попадал в мир вечно общающихся спиралей, он искал те ключи, что помогут связать их воедино. Этот сон…
Когда Кирика открывал глаза – думал, что очнется в Конечной Догме Ковчега. Но рядом – спала Люси, у него на плече. Сияло солнце ясного и чистого утра. Кирика хотел было потянуться, но понял – так он разбудить её. Он просто сидел на скамеечке в саду полном теней, которые выползали из дома и смотрели. В тенях были глаза. Они смотрели – на него и на неё. Просто – смотрели, ничего не говоря и ничего не думая, словно бы отражения его души, того из чего она состоит, словно бы маленькие баги огромного сложного и сильно зашумленного кода.
«Вита», подумал Кирика. «Если со мной что-то случится – она закончит проект, незаменимых – нет…»
Ему хотелось, чтобы что-то случилось?
Люси. Она такая теплая была в эту утро. И – живая.
***
-Нельзя спать… — шепнула девочка. – Только не спать, если уснешь – они придут.
-Совсем нельзя? – В голосе мальчика был испуг.
-Нельзя спать и видеть сны. Хорошие – можно, плохие – нет. Если приснится кошмар – они придут и съедят всех. Лучший сон – без сновидений.
-Я не могу ими управлять. – Скривилось лицо мальчика. Он плакал.
-Тогда не спи вовсе. Если станешь засыпать – мы убьем тебя.
-Я не могу не спать!
-Мы же не спим.
-И давно? – На лице мальчика появилось странное удивление, граничащее с замешательством.
-С самого начала.
-Все эти месяцы?
-Да… — Тихо шепнула девочка. – Я не хочу, чтобы с тобой поступили как с теми, кто засыпал.
-Что с ними сделали?
-По-разному. Одних смогли разбудить их друзья. Других нет. Не успели или не было настоящих друзей. Большинство – вывели за ограду и оставили там. Голышом. Им сделали надрез – и волки пришли и растерзали их. Мы слышали, как они кричали. Но не со всеми поступили так.
-А что с остальными?
Девочка странно улыбнулась в сумраке. Казалось – она испытывала какое-то извращенное наслаждение от осознания чудовищности того, что сейчас скажет.
Потом наклонившись к уху мальчика, что-то шепнула ему.
И облизнулась.
Макс бежал. Бежал долго. По снегу. И все казалось – сейчас догонят, разденут и сделают надрез. А может – еще что-то сделают. Это была реальностью, когда он чувствовал обжигающую боль в груди и холод снега. А когда очнулся в теплой кровати и почувствовал, как его трогают теплые рук и услышал веселые детские голоса – показалось сном. Он открыл глаза и вдруг понял – он больше не там, он вырвался.
-Что с тобой?
Спросила его девочка с темными и грустными глазами.
-Я побывал в аду.
Ответил ей Максим. Он улыбался как под кайфом. Наверное, так и выглядел со стороны.
-А теперь – тебе легче?
-Теперь я в раю. Я надеюсь. Потому что больше не хочу никуда бежать.
Макс вытянул руку и стал трогать на ощупь лицо.
-Как тебя зовут?
-Рита.
До его лица дотронулись маленькие теплые руки.
-Это хорошо, что Рита. – Просто сказал Максим, сам до конца не понимая, что несет и чего в этом воистину хорошего.
-Ага. – С улыбкой в голосе шепнула ему Рита. – Хочешь поесть? У нас… есть немного.
Мальчик вскочил как ужаленный и стал оглядываться.
-Что с тобой? Проглотил себя?
Рита улыбалась.
-А где Даша… — Дрожащим голосом почти заикаясь, начал Макс и снова стал оглядываться, словно прикусил язык.
-Какая Даша?
Рита смотрела с добротой, но в ней теперь чувствовал Максим скрытую издевку.
«Нету Даши», решил он. Не уследил.
Виолетта загнала Дашу в угол гаража.
-Разденься. – Строго и вместе с тем мягко сказала воспитательница, которую девочка знала еще с детского сада. – Так будет легче нам обоим, ну же!
-Я не хочу. – Опасливо улыбаясь, Даша подобрала под себя ватные от быстрых ударов сердца ноги. Она плохо соображала, и тело не слушалось Дашу совсем!
-Это все не твое. Страх, боль – тебе внушили эти чувства маленькие чертежики внутри тебя. Не поддавайся им, девочка Даша. Ты боишься, не хочешь меняться, но это только твое поколение такое – нужно будет и следующее поколение вырастит способное испытывать наслаждение там, где ты испытывала лишь безотчетный ужас. Маленьким чертежикам просто нужно как-то контролировать таких как ты, твои поступки, как и твои чувства – их влияние, доченька моя, не поддавайся.
Виолетта наклонила голову, словно манекен. Она слегка и очень таинственно улыбалась – воспитательница, поучающая свою подопечную. Руки медленно расстегивали пуговицы на одежде. Даша смотрела затравленным волчонком.
-Все будет хорошо… а? – Виолетта подняла руку, словно прислушиваясь к своим мыслям. Потом опустила её и сказала, глядя Даше прямо в глаза. – Скорее нет – для тебя сейчас все будет плохо.
Блузка упала, вслед за ней – юбка, сползли трусики, и упал лифчик. Гараж освещала маленькая лампочка под самым потолком и в контражур Даша не видела что у воспитательницы с телом. Она была молода и стройна, вызывающе дикая, приятно пахнущая и чем-то всегда влекла Дашу к себе. Но то, что происходило сейчас, вселяло в девочку безотчетный ужас.
Даша принюхалась. От Виолетты пахло совсем не духами. Это был странный, бьющий в нос запах, от которого кружилась голова. Девочку мутило. Она порывалась вскочить на ноги, но каждый раз падала обратно в угол. Тут не было инструментов, нечем было защищаться.
Полностью обнаженная Виолетта возвышалась над Дашей и рассматривала её оценивающим взглядом.
-Скажу честно: сейчас тебе будет очень больно и страшно, а потом тебя не станет.
-Почему? – плакала Даша. – Зачем ты это делаешь!?
-Как жаль. – Грустно сказала на это воспитательница. – Плохо, что ты так однобоко понимаешь то, что сейчас случится. Ты эгоистка Даша, маленькая самовлюбленная девочка. Ты очень человечна, и никогда не поймешь…
Последние слова Виолетта произнесла с присвистом. Промеж грудей учительницы образовалось сквозное отверстие, руки стали отслаиваться от тела и сползать вниз. Девочка зашлась в визге.
Сделав шаг к ней, быстро меняющаяся Вио накрыла ребенка своим телом, забив ей рот клейкой массой и душа попытки сопротивления. Из носа и глаз Даши брызнула кровь, тело забилось в судорогах. С бьющей об забетонированный пол ножки слетела кроссовка. Виолетта прижалась к дрожащей в безмолвной истерике Даше. Это были волны. Толчок и полминуты покоя. Потом следующий. Внутри у девочки все рвалось и плакало. Она утонула в Вио, а может – Вио проросла сквозь неё. Лицо девочки стало похоже на сведенную судорогой резиновую маску, у которой из глаз катятся слезы с кровью, а из носа – течет густая кровавая слизь. От Виолетты осталось одно лицо, но и то стало трескаться – сначала щеки, потом скулы, вплоть до висков. Девочка больше не кричала и не билась, она лишь смотрела сузившимися зрачками. По горлу Даши прошла волна, и что-то изнутри стало раздвигать ей зубы. Рот Даши открылся – розовые отростки на цветке, появившемся оттуда, дрожали и капали слизью. Два лица соединились, то, что осталось от Виолетты медленно текло в Дашу с непомерно раздувшимся животом.
На тусклую лампочку неподвижно смотрел медленно расширявшийся зрачок карего Дашиного глаза. Спустя несколько минут глаз дважды моргнул.
Наташа была странной и даже – больной слегка, но Кристине это нравилось. Когда Наташа привязала Вадима к каминной решетке, а Кира вступилась за него – Крис поняла, насколько они обе больны.
Они дрались буквально на равных – молодая и сильная женщина, и этот ребенок почти – подросток от силы двенадцати лет.
Кира вцепилась зубами в плечо Наташе, наверное, промазала – скорее всего, целилась в горло. Ни на секунду не усомнившееся в намерении Киры убивать, Кристина аккуратно взяла со стены ружье и переломила его. Вадим мотал головой, и что-то мыча, раздетый и привязанный алюминиевой проволокой. Пол под подростком покрывался каплями крови – слишком уж старательно Наташка вязала его.
Молодец.
Кристина защелкнула ружье. Наташа ей нравится, может она и даст поиграть с мальчиком, когда сама удовлетворится. А Кира – вот она больна.
-Влюбленная сучка. – Беззлобно констатировала свою внутреннюю правду Крис, приставив к голове, замершей в ужасе Киры ружье и нажимая на курок. Но ничего не случилось.
-Вот черт!
Переломив двустволку и проверив патроны, Кристина снова попыталась прицелиться, но Кира билась как раненая волчица, пытаясь вырваться из объятий Наташи.
Наташа поделится Вадимом, а Кира – нет. Кира убьет её. Крис не хотела умирать, в смысле – не то, чтобы уж так боялась смерти, но не сейчас, не сейчас.
-Не сейчас. – Сказала себе под нос Христиночка, целясь прикладом в голову Киры. Удар, еще один. Первым она слегка задела по виску Наташу, но прочие были точнее. Кира обмякла. Из раскроенного черепа текла кровь. Вадим что-то мычал. Наверное «ублюдки». Наташа поднялась, шатаясь, отобрала оружие и, приставив его к животу Киры, нажала на оба курка. Ружье выстрелило дуплетом, и славный животик Киры буквально взорвался, выплеснув много чего.
-Ой! – Воскликнула Кристина, утирая от мелких капель лицо. – Нужно было нажимать сразу на два?
Не целясь, с разворота, Наташа отправила Кристу в нокаут ударом приклада по виску.
Кристина очнулась связанная. Рядом с ней спал Вадим. Крис была не столько связана, сколько примотана к нему скотчем, который лишь слегка тянулся, но рваться не хотел. Руки сильно немели. За окном вроде была метель. Пытаясь развернуться к окну лицом, Кристина поняла, что абсолютно голая. Вадим проснулся и что-то промычал.
«Спи давай», подумала Крис, собираясь тоже заснуть и проснуться у себя дома. Это был странный эротический сон, так и школу можно проспать. А школа – ведь так интересно!
Пытаясь поскорее проснуться или хотя бы – заснуть, Кристина вспоминала все, чему её научили в школе – помимо сотовых игр на уроках были многочисленные развлечения на перемене, до и после занятий, во дворе школы, на стадионе, за гаражами у девятиэтажек, что росли как деревья со всех сторон от школы. Даже в туалетах можно было играть!
Наташино лицо возникло внезапно и лишая всяких иллюзий.
«Чего тебе», промычала Крис. Наташа сняла с лица болючий кляп из скотча, отодрав его едва ли не вместе с губами. Сунула в рот девочке резиновый шарик-кляпик с дырочками, но та никак не хотела его закусывать.
-Да ну его. – Устало шепнула Крис. – Давай уже играть с Вадимом.
На лице Наташи возникло понимание, а потом она раскатисто захохотала. Стекла задрожали, на улице усиливался буран. Легкий испуг читался на лице Наташи, когда она смотрела на улицу.
-Нужно забаррикадировать окна. – Подсказала ей Кристина.
-Ты будешь хорошо себя вести? – С натянутой улыбкой спросила её новая хозяйка. Раньше Крис считала, что роль хозяйки прерогатива старшеклассниц и некоторых учителей. Но Наташа и впрямь была в чем-то похожа на англичанку, говорила с легким акцентом и иногда произносила восклицания на английском.
-А ты мне дашь поиграть с Вадимом после себя?
Это была истерика счастья в лице Наташи. Она смеялась долго и этим почти заворожила Кристу.
-Дам. – Наташа присмотрелась к глазам Крис. – Если укусишь меня сейчас – выбью все зубы и заставлю их проглотить.
-Да хозяйка. – Кивнула Крис. – Я поняла, хозяйка.
-Слушай, я не знаю, чего ты там насмотрелась в сети, но я не фанатка таких отношений. Мы либо друзья – либо я тебя съем. Могу даже в прямом смысле, если буран не кончится. ОК?
-ОК подружка. – Крис смотрела в эти зеленые глаза. Когда она впервые встретила Наташу, ей казалось что глаза голубые.
Наташа стала щупать тело Крис.
-Ты чем-то больна? – Спросила она.
-Я абсолютно здорова, а ты?
-Я? – Наташа задумалась. – Когда-то очень сильно болела.
-Выздоровела? – Насколько позволяло положение, Крис старалась разглядеть Наташу. Та была абсолютно голой.
-Мне полегчало, от этого не выздоравливают. Я просто – устала. – Вздохнула Натали.
-Можно звать тебя Натали? Кстати – я тоже устала.
-С чего тебе, Кристине сколько лет?
-Много. Но учусь в восьмом классе.
-Двоечница?
-Отличница! Только редко хочу в школу.
-Обижали? – Наташа стала массировать маленькие бугорки груди Кристины, потом провела по животу вниз – Крис сглотнула, когда пальцы женщины коснулись её промежности. – Девственница?
-Не знаю. Мама сказала – я стала плохой и запретила ходить в школу, сказала – там меня плохому учат. Лучше закрой окно, мне плохо от этой белой мглы.
-Ты знаешь кто такие лесбиянки? – Глаза Наташи смотрели прямо в Кристинины. Зеленые и карие. Карие стрельнули в окно, потом на мычавшего Вадима.
-Да.
-Врешь. – Наташа легла сверху на Крис, прижав девочку своей грудью к кровати и накрыв своим ртом её губы. Кристина замерла. Когда Наташа кончила её целовать и посмотрела на Вадима, Крис спросила.
-Почему ты думаешь, что я вру?
-Я не думаю. Вообще, по жизни. Я во всем уверена сразу. И если хочешь выжить – ты должна быть во всем уверена сразу. В своих поступках, мнениях. Если будешь размышлять – умрешь как Кира. Ты знаешь, что она видела, как я привязывала Вадима?
Кристина мотнула головой.
-Знаешь, что она сделала? Покраснела и убежала к себе в комнату. Мне захотелось убить её еще тогда. Я не люблю оставлять рядом с собой сомневающихся в чем-то людей, неуверенных в чем-то – в себе, к примеру, людей. Я буду мочить их, и выводить как тараканов. И мне абсолютно плевать, что они обо мне думают. Крис, я не люблю на самом деле убивать людей, ты пойми. Я их – не ненавижу, хотя когда-то хотела стереть этот мир в порошок. Временами даже править им хотела – это похоже на бред сумасшедшей, но я не псих. Я просто обожаю людей, хочу их, страстно, и не вижу смысла сдерживаться. Почему-то мне кажется – ты на меня похожа. Если ты станешь сомневаться в чем-то – я и тебе на голову надену пакет, заполню его тараканьей отравой и, нагнув через коленку, буду трахать раскаленным прутом в анус, ты поняла, Христос с недоросшими сиськами?
-Я Криста, и грудь у меня вполне ничего – еще побольше твоей будет, когда вырасту.
-Ты не вырастешь.
-Вырасту! – Упрямо твердила Крис. – У меня все получится.
-У тебя не получится, дура. – Почти с нежностью твердила свое Наташка, целуя соски Крис. – Ты что не поняла, почему не работает твой сотовый и летом буран? Я приехала домой. Вернулась из-за дальних морей – настоящая пиратка, убившая многих и ограбившая столько судов, что тебе и не снилось. И попала на праздник. Боже, если ты что-то выкинешь, и мне придется тебя убивать – я этого не вынесу. Я не уверена что еще остались девочки, а без них мне хочется наложить на себя руки. Милая, будь моей, ладно? К чему мне все эти деньги, если я не могу их уже потратить. К чему скрываться от ФБР, если наши славные ракеты сделали из Америки гуано. Но все так глупо получилось. Все мои связи на Кавказе горят в аду. Осталась ты и мальчик, который вопьется мне зубами в грудь за то, что я разнесла матку его подруге.
Кристина смотрела на плачущую Наташу слегка удивленным детскими глазами и гладила её носом по щечке.
-Развяжи меня. – Сказала она. – Я не смогу долго гладить тебя носиком, я так быстро устану. Кира была его двоюродной сестрой, а не подругой. А ты, правда, пиратка? Без шуток?
О Вадиме, невольном зрителе этой сцены, все забыли.
Вероника дежурила с Леной. Маленькая и «красная» пятиклассница из детдомовских – с мрачноватой и задумчивой полногрудой семиклассницей, к тому же – отличницей.
Впрочем, для Вероники это ни черта не значило.
Черные волосы Лены были раскиданы по столу, на который та прилегла отдохнуть. Вероника специально позволила той заснуть на посту, чтобы получит власть и властью этой всласть попользоваться.
-Подъем, на нас напали. – Шепнула она и только Лена открыла глаза – поцеловала в её зовущий бледно-розовый тонкий рот.
-Вот тебе. – Сказала Вероника улыбаясь. – Чтобы не засыпала.
Лена восприняла этот факт спокойно. Даже не вытерла губы – просто посмотрела по сторонам и… снова легла на стол.
-Меня тошнит. – Ответила она Веронике, когда та поинтересовалась что с ней такое.
-Беременная?
Лена не стала отвечать.
-У тебя мальчик есть?
Лена закрыла глаза и сделала вид, что спит.
-Ну как хочешь. Мне же лучше, если ты одинока, может ты вообще никогда не трахалась – тогда я буду у тебя первой.
Лена открыла глаза. Секунду смотрел вертикально вверх, в потолок. Потом села на столе и посмотрел искоса на Вероникины ярко-рыжие короткие волосы.
-Ты из этих?
-А ты думала, я тебя просто так целовала?
-Синдром такой – в одиночестве людей или тянет или отталкивает друг от друга.
-Каком-таком одиночестве?
-Ой. – Лена закрыла рот рукой. – Я хотела сказать – в замкнутом коллективе. Ты читала про подготовку миссии на Марс?
-Какой марс, какой сникерс дура, туда еще миллион лет больше никто не полетит!
Вероника, молча, смотрела, как Лена плачет. Потом поняв видать, что момент упускает отличный, стала гладить её и утешать. Лена сделала странную вещь. Она накинулась на маленькую Веронику, словно бешеная и буквально изнасиловала её в ту ночь. А после отказывалась с ней разговаривать и всячески избегала.
Вот ведь странность.
Рита брела, поминутно проваливаясь в снег. Глаза Лизы преследовали её. Было холодно, к тому же хотелось есть. Рита прикусила губу и теперь чувствовала солоноватый привкус. Лиза…
Она сказала:
-Ты не можешь остаться с нами.
И её поддержали почти все девчонки, в том числе и Светка. Только мальчики, да и то – некоторые – вступились было за неё. Но девочки пригрозили им уйти и ребята сдались.
Лиза. Она специально выбрала день, когда не было Максима, он бы не дал им так поступить.
А все из-за пятнышка. Дуры.
Максим, кричащий:
-Вы что с ума посходили?!!
Рита улыбнулась, едва не потеряв равновесие.
-Это обычная аллергия, у меня такая же была. – Сказал, волнуясь, Егор. Но его не послушали. Лиза первая заметила, как Рита мажет руки каким-то кремом, и первая же поймав Риту на месте «преступления», рассказала всем, что та больна чем-то опасным и заразным и если она не уйдет – они все тоже заболеют.
Риту буквально вытолкнули на улицу, даже не дожидаясь, пока она полностью оденется. Было глупостью конечно сразу уходить. Сейчас Рита бы осталась и, постучав, вежливо попросила некоторые вещи. Свои вещи. И ей бы выкинули их. Правда все равно – не понятно куда идти и где искать взрослых, но, по крайней мере, не оставаться, же с таким дурачьем.
Рита думала, думала и наконец, решила – во всем виновата обида. Она просто развернулась и молча пошла, стиснув зубы.
-Нам нужно было её сжечь. – Твердо заявил Игорь, поймав своего друга в коридоре.
-Кого?
Игорь посмотрел на свои руки.
-Она была жива тогда, Серый, у нас были канистры с керосином. Но я не подумал. Может – сходим и сожжем её?
Серый молчал, а один Игорь не пошел бы ни за какие коврижки.
-Теперь у нас как бы нет керосина, а если возьмем – Лиза же спросит с нас. Она сразу почувствует неладное и устроит массовые дебаты – куда мы тащим их общий, комунный керосин. В её представлении мальчики все должны тащить в общаг, а не из него. Сразу заметит – слово даю. – Мрачно сдвинул брови Серый. – Подумают все, что уйти хотим или пироманьяками заделались и всех сожжем ночью, а потом съедим. Ты же знаешь её – она убедит в чем угодно. Лучше было бы все рассказать. Тогда, сразу. Не сейчас, уже как бы поздно… – Серый развернулся и ушел к себе.
Рита нашла дом, он был весь занесен снегом. Рита яростно принялась откапывать дверь, но только едва не закопала себя в ледяной могиле. Тогда она накидала веток и кое-как забралась на крышу. Было боязно спускаться по трубе, точнее – в трубе, но однажды уже Рита была в карстовой штольне и, в общем – знала технику. Изодрав весь свитер, измазавшись и окончательно перетрусив, она спустилась по печной трубе вниз. Руки прижаты и спина прижата к одной стене – ноги упираются во что-то темное напротив. Труба была широкая. Не то, что в городах – там и кошка бы не пролезла. Чувствуя себе перепуганной снегурочкой, Рита пыталась выбраться из печи, в которую попала.
Возник страх – жуткий страх, что она заблокирована тут, наверх не подняться, сил нет, а печь закрыта или заставлена посудой. Тогда Рита стала бить со всей силой, сдирая в кровь руки, в полной темноте в стенку, которая покачивалась и наконец, поддавшись, с грохотом опрокинулась.
Девочка вывалилась на деревянный пол. Тут было темно. Достав из кармана фонарик, Рита осветила свои руки – с все в ссадинах, она их кажется, покалечила слегка. Дрожащими не гнущимися пальцами держа фонарик-сотовый, девочка пыталась разглядеть, куда она попала и есть ли тут что покушать. Вокруг было странно темно и тени, которые отбрасывал луч фонаря смутил Риту. Все было словно во сне. Когда Рита подняла луч к потолку, то увидела мохнаты коконы, что свисали гроздьями, едва касаясь её головы.
Из соседней комнаты раздался глухой старческий кашель. Рита повернула голову, пытаясь найти дверь – она хотела поскорее отсюда выбраться, куда угодно – только скорее. Кашель повторился, так кашлял обычно Ритин дед. Ползком, стараясь не шуметь и не поднимать к потолку голову, девочка добралась до комнаты, откуда доносились эти звуки.
Там на кушетке лежал старик. Рядом стояла какая-то заплесневелая еда и вода. Старик с острой бородкой лежал на подушке залитой грязновато-красной жидкостью, которая буквально въелась в неё. Он снова захрипел.
-Воды. – Старик почувствовал дыхание Риты и обернулся к ней, не открывая глаз. – Дайте воды.
-Конечно. – Рита стала рыться для вида в карманах, где воды не было. Зато нашелся снежок, который почти что превратился в ледышку – спасибо Юки засунула его ради смеха к ней в карман.
Рита оттаяла в руках снежок, выпила сама и дала Старику. Он расплескал снежок, но что-то, да выпил.
-Еды… — Захрипел он. – И лекарства… пора принять…
А вот с этим был полный привет. Рита закрыла глаза и стала тихо смеяться, стараясь не разбудить ненароком коконы в соседней комнате.
Старик заканчивал рассказ, а позади внимательно, с отрытым ртом его слушавшей Риты из коконов спускались тонкие серые создания с длинными паучьими лапками. Они двигались абсолютно бесшумно, в тишине, которую только голос умиравшего старика слегка надрывал, будто листок старого конверта они жили своей – особенной жизнью. Когда старик еще говорил, первая острая лапка подкравшегося существа вонзилась Рите наискосок в голову, войдя в затылок и выйдя из правого глаза. Через мгновение уже десятки еле видимых отростков один за другим протыкали тело девочки, слегка приподнимая ту над полом. Рита так и осталась – смотреть с широко открытыми глазами, слушать с широко открытым ртом. Когда старик все-таки замолчал – Риты уже не было с ним. Слепой он еще какое-то время вслушивался в тишину. А потом, открыв рот, тихо попросил, беззвучно шевеля растрескавшимися губами:
-Воды…
Димка гладил бедра Алины, покусывая шею. Девочка чувствовала внутри себя горячий и сильно давящий член, от которого сердце билось как-то странно, сбивая дыхание и заставляя в груди накапливаться жару. Казалось еще немного – и она взорвется. Наверняка сейчас щеки горят!
Он шептал что-то приятное, а сам продолжал. На самом деле Алина была рада, что обходится без её участия, она не знала и не хотела знать – просто чувствовать.
Сейчас – будет взрыв. Алина выплеснет в мир что-то свое, интересно – каким оно будет?
Алина стала дышать чаще, через полминуты – послышался стон. Мальчик двигался все быстрее и быстрее, водя руками по животу семиклассницы и сдавливая урывками маленькие ровные груди второго размера. Димка кончил первым.
Алиночка взбрыкнулась и, заскулив, стала тереть средним пальчиком себе клитор, затем погрузила его в вагину, потом облизнула, рассмеялась и показала Димке. Мальчик вытащил медленно из её попки член. Он был горячий и красный и быстро остывал. Алина повернулась к Диме лицом и взяла орган в руки. Придвинув к себе одноклассника, принялась покрывать его тело поцелуями, лаская руками член. Опустившись как можно ниже и поправив волосы рукой, принялась сосать жадно причмокивая.
-Услышат же! – Шепнул он, помогая ей справиться с прической.
-Пуская. – Оторвавшись, молвила Алина и снова погрузила в себя красноватый член. Димка схватил её за уши и стал натягивать, стараясь кончить во второй раз, что что-то мешало – хотелось уйти, пока их не застукали. Алина, снова облизав его, раздвинула ноги и стала давить себе на промежность головкой.
-Ну, попробуй.
-Не могу. Давай завтра.
-Сейчас! – Почти во весь голос шепнула с горящими глазами девочка. – Завтра я могу передумать.
Схватив мальчика обеими руками за шею, целуя, стала прижимать к себе, старательно обхватывая бедрами. Они лежали на столике кофе, и Алина вжималась в Димку.
-Я не заправил.
-Ты дурак. – Сказала с легким гонором Алина. – Быстрее…
Видя, что мальчик мешкает, она старательно раздвинула руками половые губы.
-Не промахнешься.
Димка ткнул головкой в самую мякоть щелки и Алина мурлыкнула. Но Дима не велся на МУР-р и медлил.
-Я лесби. – Вдруг призналась девочка. – А еще я шликала на своего отца.
Член Димана уперся в клитор и стал давить.
-Чуть ниже. – Заметила голосом старосты Алина. – Я стала старостой, чтобы наблюдать, как девочки моют пол, однажды я заперлась с двумя в подсобке.
-Что ты гонишь…
-Чистая и святая. – Пальцы крестом. – Но я, же лесби! Я даже на маму шликала в ванной.
-А на бабушку не шликала?
-Нет. Я не геронто, зато я педо. – подняла палец Алина.
-Ты не можешь быть педо, тебе самой еще лет…
-Тсс, не говори об антихристе при мне. Слушай Дим. – Алина стала пальцами ног массировать головку его члена. – Ты знаешь, что я перематывала разные фильмы в поисках сцен насилия и смерти детей и шликала на них.
-Ты лучше скажи, на что ты не дрочила.
-Я… никогда не думала об обычном нормальном сексе, мастурбируя, он вызывает у меня отвращение как шампунь «Прелесть» с полки в ванной, на которой он всю мою жизнь стоит и хоть кто бы убрал оттуда эту древность.
-Ты больная. – Сказал Дима.
-Я очень, очень больная. Если ты сейчас же не вставишь мне – я и не такое расскажу.
Саяна Исаева. Вика смотрела на её губы, пока они ехали сюда. Такие четкие, кажется – слегка фиолетовые, в глазах – безмятежная лиловая синева. Лицо наполнено ванильностью Викторианской Англии, одежда в такую жару – в следах Лондонских туманов и дождей. Очень красивая и в то же время немножко неправильна. Вика даже стала себя теребить – слегка так, сквозь сонные мысли.
Теперь Саяна походила на испуганную мышь. Вот дура – испортила образ в первых минутах фильма.
-И что за хрень – где все?! – Воскликнул Илья, а Вика ткнула его локтем в живот.
-Замолкни, а то Медвепут тебя покарает! – Вика смело пошла искать чем бы поживиться. – хороший, годный санаторий. Мало народу – это отлично.
-Успокойся Вита. Это краб. Простой краб. Только очень большой… отчего-то. – Егор схватил краба за клешню и клешня схватила его за пальцы.
-А-а-ай!!! – Взвился мальчик, а Вике стало необъяснимо приятно от его боли. Когда мальчикам больно – это еще слаще, чем девочкам. Вика посмотрела на Егора со скрытой симпатией. Вот бы ему стало очень, очень, невыносимо больно и он кричал, кричал – а потом умер. Вика закрыла в блаженстве глаза и поправила Егору кудри, ласково дотронувшись до уха.
Если он будет храбрым и не станет так опять орать по мелочам, можно будет даже сделать с ним детей.
-Ебаный крабхед. – Сказал Егор.
-Путинский. – Заметила Дика. – Тут такие сбрасываются с самолетов. Знаете – я думаю, ООН, наконец, ввели в Рашку войска, поэтому, нету связи.
-И поэтому тут столько кровищи?
-Да.
-А куда делись тела?
-Их морпехи побросали со скалы в море. Как пойдем купаться – найдем твои тела. – Посмотрела с вызовом на Слевина Степку Дика с невероятно красивой (цыганской?) фамилией Луно. Луно – это пупок или попа? Вика не знала, но Луно – это красиво. Дика – больная на голову садистка и нисколечко не яндере, то есть влюбиться не может в принципе. Она Вике нравится. Тут вообще наверняка будет интересное лето. Может, придут солдаты и всех кроме Вики изнасилуют.
-Путинские крабхеды, чтоб их! – Вопил Егор, и желание совокупляться с ним отпадало.
-Откуда тут крабы? Это же черное море.
-На черном есть крабы. Они на любом море есть.
-На Каспии нет.
-Есть.
-Нет!
-Есть!!
-Нет!!!
-Ты читай статьи по тому, как меняется фауна Каспия! Кури научные труды и не будет в тебе гордыни, «мой мальчик». Есть там уже давно крабики. – Надулся мальчик, и покраснел вдобавок, словно ляпнул что-то не то. Скрытый яойщик или просто дебил?
-Где читать, википедию и все подобные сайты забанили усе Российские провайдеры аж в две тысячи тринадцатом году!
-Я помню Вику-тан.
-А тебя не спрашивают! Замолкни! Слушай сюда – крабы по горам не ползают, как он в пансионате на вершине горы очутился? И куда делись трупы?
-Может их и не было?
-А как же кровь?
-Это шутка.
-Шутка – это почему мы не можем дозвониться о родных. Это SOPA.
-Жопа?
-Да, Жопа Хэнка. Посмотри на облака с северной стороны – оттуда она и появится. СОПА накрыла собой все интернеты.
-Ты дурак Вадик, у нас в Рашке не СОПА, а что посерьезнее. Мы же с Китаем объединились в русско-китайский Файервол.
-А как это с моим мобильником связано?
-Ты надпись от провайдера читал?
-Ты сам дурак Димка, тут не провайдеры, а специальные компанию.
-Замолчи!
-Вас невозможно слушать мальчики, вы еще как эти – старшие – подеритесь. Так что там с непровайдером SOPA?
-Это такая хрень выскакивает смотри.
_Уважаемый абонент МТС, вы находитесь в зоне нарушения статьи 300, пункта сорок второго Уголовного кодекса РФ, по причине этого мы не можем вам временно предоставить свои услуги. Покиньте зону действия этой статьи и повторите попытку. Напоминаем, номера телефонов 03, 02, 01, 000 все еще доступны. Подключите услугу…
-Че за нахуй?
-Этот МПХ операторский «Цензура» называется. И как мы покинем эту зону? Мы даже не знаем насколько она простирается.
-Если ООН миротворцев к нам ввели – может весь Юг и Запад России без связи остаться, чтобы не сливали в интернет фотки побратания с американскими солдатиками. Кремль этого не желает.
-Да как ты смеешь так разговаривать с училкой?! – Взревел бета-самец из восьмого Б и атаковал Серого по ушам, после чего сделав подсечку оказался в позе спаривающегося сверху. Вика растерянно оглядывалась, она единственная как дура стояла посреди потасовки и не принимала в ней участия.
-Участковый… – тихо позвала она. – Запротоколируйте это, я не участвовала.
«Хорошо начинаем постядерное выживание в экстремальных условиях вероятностной атаки черноморских оборотней в погонах», решила почему-то почувствовавшая себя не на положенном ей по рангу старосты месте Вика.
Кругом был хаос. Учительница ретировалась в соседнюю комнату и заглянувшая туда Вика увидела молодую женщину рыдавшую над экраном сотового. Видимо там была её семья.
Фотка? Вика заглянула через плечо, и Гренада спрятала свое сокровище, окрысившись, словно на врага. «Дети твои враги, не забывай это, мы просто ждем подходящего повода…», думала про себя Вика, её губы дрожали между сочувствующей гримасой и улыбкой, она не знала – дать волю скопившемуся на старших раздражению или искренне посочувствовать ей, чтобы потом самой стало плохо?
-Они все быстро умерли. – Сочувственно сказала Вика, старательно выговаривая слова и покачивая головой, словно по нотам. – От ядерной волны, термальное воздействие, я не слишком в этом разбираюсь, но хочу вам заметить – ваши родные сгорели заживо очень быстро. Им было очень-очень больно, но недолго. – Тут Вика осознала весь казус – она испытывает отвращение и наслаждение одновременно, ей хочется снова и снова смаковать подробности воображаемой гибели семьи этой женщины. Наверное, Вика хотела, чтобы она сейчас наложила на себя руки, а может – слегка сбить её с толку и воспользоваться положением утешительницы – Вика не знала, единственное, что она поняла – сочувствовать такому банальному горю она может лишь на словах.
У Гренады Сикора начался буйный процесс рыданий взахлеб. Вика положила руку на её русые волосы, а вторую – присев – на влажные до мокроты синеватые трусики советской выделки. Рука коснулась теплой промежности воспителлы.
-Если вы хотите, я могу вам помочь с горем. Мы сделаем это быстро, и никто не узнает, ОК?
Ну, естественно Грен сразу пришла в себя, дала Вике пощечину, смахнула слезы, обняла её, погладила по голове, извинилась за пощечину и пошла разнимать мальчиков.
-Кто сказал, что случилась ядерная война? – Спросила она, полуобернувшись и старательно улыбаясь Вике. – Просто мы тут застряли на какое-то время, все нормализуется.
-Ага. – Ответила Вика, облизывая пальцы. – Трусики поменяйте, Гренада Синицына. Вы кажется обмочились от ужаса в столовой.
А может у неё просто течка? Пальцы были вкусные и не пахли мочой.
Вика поняла, что Гренада больше не дышит, когда та перестала пускать пузырьки под кровавой водой. Дрожь прошла по телу Вики. Сейчас с ней можно наконец поиграть.
Сначала она хотела поиграть с телом учительницы-самоубийцы основательно, но протолкнув в её животик свои пальчики и почувствовав как там теперь неуютно (всегда так было или это потому что она уже мертвая?) Вика передумала. Она аккуратно поцеловала Гренаду в губы и куснула за ушко, а потом, оглянувшись, словно бы боясь, что её маленькую слабость кто-нибудь увидит – стала вылизывать её ушко язычком, вертя потяжелевшую даже в воде голову Гренады во все стороны, стараясь проникнуть язычком как можно глубже.
Наигравшись, она босая и голая пробралась в комнату где спала Дика с Витой и стала тормошить ту, закрывая её губы мокрой ладошкой, пахнущей свежей кровью.
Вдвоем они вернулись в ванную. Вика заперла изнутри дверь и показала Дике свое сокровище, плавающее в ледяной воде.
-Дика ты хочешь искупаться с Гренадой пока она свеженькая? – Вика обмакнула палец в ванную полную крови учительской и облизала его, словно рекламируя. Видя, что Дика готова согласиться, она закрыла глаза и прошептала. – Но при одном условии.
-Каком?
-Позже скажу.
-А так я что не могу туда залезть? В конце-концов ты грохнула учительницу – я могу настучать на тебя.
-Она сама порезалась в ванной. Я тут не причем. – Развела руками Вика.
-Ну да… – протянула Дика. – А кто её доводил. И вообще… Ты бизнес начинаешь делать?
Вика кивнула.
-Тогда ты все делаешь неправильно – учительница ценный товар, у нас их на два класса всего две с половиной, пока свежая – она многого стоит, нужно как-то до мальчиков это донести, есть же у нас в классе извращенцы – можно нехило заработать.
-На дохлой училке плавающей в ванной полной крови?
-На молодой и еще свежей училке.
-Я не доверяю мальчикам. Ну их. Так как, залезаешь? – Вытянула лапку Вика и Дика плюнула на неё. Вика Краснова старательно вытерла лапку о тонкую маечку Дики и во внезапном порыве нежности – чмокнула её в щеку.
-Давай, лезь.
Дика смотрела на неё скривившись.
-Не целуй без разрешения.
-Лезь, а то вода остынет. Будешь как Батори.
-Кто такая Батори?
-Ванные полные крови своих служанок принимала. Еще она одной служанки откусила губу и часть щеки съела, второй – грудь, левую, а третьей – матку. Яичники кушала, они горькие, больше двухсот служанок запытала до смерти и изнасиловала в своем замке.
-Крутая баба, её казнили?
-Нет, дура, с неё картины рисовали, популярной в своей время была среди знати, они все тогда вампиры – кровь народную сосали, так что это было нормально, я думаю скоро времена такие вернутся.
-Её звали просто Батори?
-Не помню, лезь давай… еще она была потомком графа Дракулы, Влада Цепеша, знаешь такого?
-Он в попу любил колья людям совать. – Потерла свою маленькую тугую попку, затянутую в белые трусики Дика. – Как же его не знать.
-Слушай. Ты думаешь, Гренада Синицына была последним эмо?
-С чего ты взяла?
-Я вот тут нашла её трусики. Они такие странные – старые, советские. Еще эта выцветшая клетчатая рубашка. А билайнфон у неё самый классный, нам нем аж три эмблемы: проверено ФСБ, МВД ПДР и ФСЖ… Стоит, наверное, дохрена, в Китае делали, не то, что эта пиндосская контрабанда. На нем эмулятор xBox и Сони Плей Стейшен три запускается. И её челка – она закрывает левый глаз, я думала с ним что-то не так, а теперь открываю двумя пальцами веко – то же бутылочное стекло, что и у второго. Сама вон проверь. Она сто пудов – сраное дохлое эмо.
-У эмо были темные челки.
-Не обязательно темные – светлые тоже. Везде пирсинг, тоннели и звездочки обязательно по всему телу, я видела фотки своей мамы десяток лет назад, голые кстати фотки.
-Ты шликала на маму? Нут теперь все понятно.
-Она сама меня учила… она была – Эмо, и знаешь… ну просто они любили резаться в ванной лезвиями бритвы. Но это ничего не значит!
-Много ты знаешь, Вика. Гренада знаешь, почему порезалась? У неё парень в одной из частей под этим мухосранском служил.
-Которую миротворцы ООН разбомбили?
Дика подняла палец вверх и надула темные губки. Закатив глаза как Пифия, она стала вещать.
-Американцы не наносят ядерные удары по странам у которых нет ядерного оружия. Покуда у нас оно есть – они будут наносить ядерные удары по нашим военным базам, пока наш президент не сдастся.
-Где ты такой глупости понахваталась? Если они хоть раз нанесли бы ядерный удар – мы бы ответили сразу же. Фильмы посмотри, в игры поиграй – умнее станешь. Мы им сразу же отомстили бы!
-А чем? У нас было тридцать тысяч ядерных боеголовок в восемьдесят шестом, в две тысячи двенадцатом – меньше тысячи, в этом семнадцатом – уже всего пятьсот, чем? Вся авиация базируется на двух аэродромах и заряды хранятся отдельно, их туда вести дохрена времени, подлодки ржавеют в портах не выходят на боевое дежурство годами – нету денег, все это уничтожается первым ударом. Вика, я думаю у Сраной Рашки уже нет ядерного арсенала и теперь Кремль ничто не спасет, режим Медвепута падет и скоро все станут счастливы.
-Ты… – прошипела Вика. – Предательница Родины. Подлая еврейка.
-Я цыганка. – Подняла вверх палец Дика.
-Какая разница?!! – Заорала Вика, готовясь к Святой Войне с жидомасонами.
-Да пошла ты. – Беззлобно ответила Дика. – У меня нет Родины. Там где вкусно кормят – там моя Родина. Ваша сраная Рашка мне опостылела за все мои двенадцать лет. И что я тут забыла? В Америку хочу.
-Если там еще осталось что от вашей Америки.
-Да не смеши меня, дурочка, все чем может ответить Россия на первый удар – единичные залпы из одной-двух подлодок, которые случайно окажутся вдалеке от баз, где они обычно постоянно ремонтируются. Эти старты перехватываются системой противоракетной обороны великой америки, а вы – дауны с балалайками. – Показал Вике Дика язык, оттянув одно веко вниз пальчиком. – Бу-у…
-Откуда ты все это знаешь? Ты шпионка? – Вика стала искать глазами лезвие бритвы, которым помогла Гренаде порезаться, чтобы та не попала в ад.
-Я читала в западном нормальном интернете, не то, что ваш уебишный. Были поезда с ракетами, которые трудно отследить со спутника – их давно порезали на металлолом, в первую очередь порезали, американцы заплатили. Они умные, а вы русские – дураки, Медвепута победить не можете. – Дика стал тыкать в лицо Вики пальцем и хохотать. – Дурачье! Я смеюсь над вами. – Пританцовывала она. Злость постепенно исчезала из её голоса сменяясь весельем и Вика перестала искать лезвие, чтобы зарезать Дику, она тоже стала смеяться.
-Скажи, значит, Москвы больше нет?
-Ты дура? Кому она нужна??? Американцы хорошие – они писали, что только по базам военным будут наносить удары, если Кремль сам не уйдет в отставку. Наши… то есть ваши города не тронут.
-Значит я ей… она зря порезалась?.. – Испугалась Вика.
–Её парень на военной базе служил, и семья жила рядом. Как же этот яр называется…
-Капустный.
-Капустин дура! Там все – ничего не осталось, теперь я пошла звать проверенных мальчиков, а ты думай, чем они тебе за Гренаду дохлую заплатят.
И Вика стала думать. Что можно выменять у мальчиков за право проиграться с голой мертвой учительницей в ванной полной её же крови?
Подойдя к телу Грен, Вика стала щипать синеватые соски, приговаривая:

-Вот не надо было вам Гренада Синицына ставить мне низкие оценки. Теперь ваша попа в моей власти и деньги за неё уйдут в мой кармашек. Только вот думается мне, деньги эти бесполезны уже, или еще пригодятся? Вы сами как думаете, Гренада Синицына, много я на вашем анусе заработаю? Можно заграницу уехать, если отсюда выбраться…

В саду было темно и прохладно

В саду было темно и прохладно, скамейка утонула в сырой земле. Человек двигался как при белочке в последней стадии. Натыкаясь на предметы, он орал благим матом, понося небеса и все что под ними. Человек этот не был смешон.
Послышался булькающий звук, и количество мата из-за кустов малины превысило летальную дозу раз этак в двести.
-Он нашел силосную яму. – Улыбнулся Егор, его плечи все еще вздрагивали от хохота.
-Я Пикачу!
Изображает радость.
-Я Пи-ка-чу!
Изображает дикую радость, двигая не только руками, но и ногами.
-А переливаться умеешь?
-Нет пока. Но ты же не хочешь попасть в больницу, да ведь?
-Я хочу посмотреть, как ты будешь переливаться!
-Пра-авда?
-Ага, — кивает головой стараясь выразить ту же радость, что и подруга.
А та напряглась всем телом, будто в туалет прям тут сейчас сходит. Но Пикачу не вышел.
-Не выходит. – Сокрушенно покачала головой Девочка-Пикачу.
-Может тебе нужно напряжения добавить?
-А как?
-Сейчас принесу! Жди тут!
И первая девочка понеслась к себе в комнату. Через минуту вернулась, держа в руках жестяную банку из под краски, наполовину наполненную чем-то вонючим и электролампочку на конце длинного провода.
-Сейчас все получится. Я только фотик приготовлю, — сказала она и кивнула в сторону банки. – Суй лапки.
Девочка-пикачу боязненно взглянула на неё, потом на банку, потом на провод и спросила:
-А это не больно?
-Нет, что ты, меня знаешь сколько раз било током!
-Пра-авда?
-Ага, я совсем малюткой пальчики туда совала, потом еще при отце долбанулась.
-Больно долбанулась?
-Да не ты че, вот так, — и отпустив провод, она подняла вверх обе руки и, вздохнув, дернулась всем телом.
-И все. Я даже не поняла, что случилось. Сейчас все настрою, назовем это Пикачугатором.
-Ва! – Прокричала, сияя от счастья первая девочка. – Я обожаю Пикачу!
-Аха, ктож его не любит-то. Сиди спокойно.
И она, отвинтив лампочку, погрузила в жидкость провод. И сказала:
-Суй! Сейчас я воткну и сразу щелкну! Вот мама обрадуется, когда я ей фотки покажу, где ты как Пикачу!
-Бедный Пикачу, — сказала девочка-электрик во время пути домой с кладбища, ты был хорошим покемоном, я буду помнить тебя!
А помолчав, добавила:
-Там, наверное, у него было много дублеров. Как жалко, они смошенничали. Каждый раз – другой Пикачу.
-Ублюдки!.. Для вас нет ничего святого! Долбанные взрослые…
-А как её звали?
-Это имеет значение?
-Конечно… да… как?!
-Линда.
-Блин.
-Которая коней двинула?
-Ага. И та, первая, её очень сильно любила, хи-хи-хи…
-Совсем не страшно. – Заметила Вика. Хотите жуть расскажу?
«Однажды, одна  девочка полюбила парня из подъезда напротив. Казалось бы – какая тут романтика? Но она была, вместе они слушали, как поют цикады…»
-Какие цикады в рашке? – Удивилась Линда.
-Заткнись дура. – Культурно поправила её неловкий комментарий Алекса, которую звали Катей, но та слишком любила «Меченосца», с тех пор её звали Алекс. Она тоже играла за персонажей мальчиков и грозила пальцем, когда Вика с Линдой начинали целоваться при ней.
Вика продолжила:
«И, значит в итоге – залетела она. А предки того пацана захотели, чтобы девочка сделала аборт. Её звали… Линда»
-Ну, блин. – Сказала Линда.
«Линда была высокой стройно-тонкой, с длинным черными волосами в два огроменных конских хвостика, короче – вылитый вокалоид черной масти. Она любила японский рок и тайком от предков смотрела аниме, играла тайком, вообще все по жизни у неё было тайком. А когда открылось – вот такая ситуация вышла…»
-Вообще звучит глупо. – Заметила, нахмурившись Линда. – Чтобы ребенку еще вот так по глупости такое родители предложили…
-Так это случается всегда и везде. – Щелкнула семечками Линде в лицо Вика и злобно рассмеялась.
-Ну, блин…
«Она согласилась…»
-Во дура!
-А что?
-Я бы сбежала с пацаном!
«Пацан её кинул, все её кинули и, вызвав санитаров, затолкали в автомобиль с мигалками, довезли до больницы, где разведя ноги, высосали вакуумным насосом ребеночка, головка не хотела из пизденки недоразвитой вылезать, так взяли щипцы и Линдочке нашей во влагалище засунув, головку её ребенка не родившегося раздавили и вытянули все и слили в унитаз, перекрестив три раза»
-Блять! – Сказала Линда. Вика смотрела на неё плотоядно. Словно съесть хотела или еще чего.
«После чего туда посрали, поссали и рыгнули. Еще до неё слегка сексуально подомогались санитары бухие в палате, и отвезли домой израненную физически и душевно. Девочка выросла, пошла в институт и устроилась ночью на работу в какой-то офис»
-Не бывает каких-то офисов, бывают конкретные офисы…
«Никому не было важно, где работает это существо и что и как с ней. И однажды ночью она почувствовала давление в животе. Давление нарастало. Становилось больно и нечем дышать. Вскочив в беспамятстве, Линда стала звать родных – никто не пришел. Она кинулась в ванную и стала копаться в поисках…»
-Святого Вазелина…
«Хоть чего-то болеутоляющего, а когда нашла – заметила, как вымахал у неё живот»
-Да ну!
«Она проснулась утром с головной болью и пошла на работу, никому и ничего не рассказав друзьям. Прошла неделя и все повторилось. Потом две недели – и снова. В конце это синхронизировалось с её месячными – каждый день месяца живот раздувался, сначала слегка, потом все сильнее и сильнее. Она  молила врачей помочь, но те предложили лечь в психдиспансер. Линда вспомнила запах изо рта бухих санитаров и смытого в сортир ребенка и отказалась. Родители уехали в отпуск, мать бросила трубку и больше её не брала. Отец сказал, что дочери у него нет, и никогда не было, и поинтересовался, по какому вопросу его беспокоят. Однажды ночью она была в огромном офисе одна. В животе что-то булькнуло, и ребеночек стал снова расти. Она развела ноги, поудобнее устроившись в кресле и надеясь по глупости, что он, наконец, родится.
Линда плакала от счастья.
Он рос и рос. И Линда поняла. Что он не собирается рождаться. Он просто будет расти! И тогда она стала кричать и к двери ползти, бога молить и всех проклинать. А живот все рос и рос. А потом стала полоска красным на нем наливаться, напротив пупка и треснул он и вывалились из него матка и кишки, и яичники и все прочее, что в животике у девушки имеется. Когда её нашли утром, оказалось, что Линда умерла от инсульта…»
-Акира.
-Таки да…
-Блять Вика иди в жопу! – Сказала ей Линда в сердцах. Вика громко хихикала в кулачок.
Саша прошептала что-то Вике на ухо и обе покраснели. Они умеют краснеть! – Подумала еще Линда и легла подбородком на стол.
«Жила была на улице Моисеева девочка Линда. И очень любила она брать за щеку. Брала у отца и тайком у брата. Брат давал ей играть в «Сегу», а отец покупал пиво. Она ходила в школу и в туалете брала у всех подряд. Однажды отсосала на спор у десяти парней сразу. А один раз – сосала яйца коту за двадцать крышечек, таких, знаете, с шипами, ну были раньше, ими играли.
На улице к ней подходили парни и спрашивали, готова ли она у них взять. Короче – дело поставили на поток, скоро у неё появился свой знакомый мальчик-сутенер, который бил морду особо назойливым. Но дело закончилось так – он, Сережа его звали, пришел к ней домой довольный, считая банкноты. Оказалось, он Линду-соску продал за хорошие деньги.
В здании все было в свечах. Там собралось много народу и во главе стола села она. Линда никогда так вкусно не ела. И уснула прямо за столом, а проснулась в гробу, связанная и раздетая. Приходили по очереди люди разные и дрочили на неё. Семечко текло, семечко все брызгало. Прошел час, но народа становилось все больше. Две молодых шикарно одетых дамы мяли её сладко-набухшие сосочки, девочка в бреду ласкала языком их пальчики, потом ей в рот уперся черный член длинною в милю. Она вся была в нем, в семени этом. И его становилось все больше. Это сон! – решила она. И закрыв глаза, приготовилась проснуться. Но когда открыла их – поняла что вокруг толпа, у всех на лицах маски и все кончают, в так распевая псалмы. Тут началась паника, но ей всадили в рот кляп и еще крепче стянули ремнями руки. Гроб наполнялся семенем еще с час, а потом его закрыли наглухо заколотив. Она билась и мычала, кричала и стучала головой. А потом почувствовала как что-то течет ей в нос. Протекает в рот. Это было молоко. Свежее грудное женское молочко – оно текло по трубам. Линда взбешенная билась в кровь, и перемешивала своими попытками вырваться и остаться в живых это семя и это молоко. Потом была агония с минуту и удары ногами постепенно затихли.
Однажды на кладбище старом разрыли могилу. В ней был маленький гроб. Когда открыли гроб, там был брикет из спермы с молоком, засохший, затвердевший, как холодец – его вырезали из гроба пилой. А в нем застыла девочка. С открытым ртом, все её тело прекрасно сохранилось, законсервированное в сперме с молоком. Легкие, желудок, матка, кишечник – все было заполнено спермой с молоком. Когда девочка умирала, тонула в сперме с молоком, она билась, взбивая сперму с молоком и смешивая их воедино…»
-Клево, правда? – Спросила Алекса, слизывая крем торта с пальцев, она закончила свой рассказ.
Тишина была с секунд десять.
-Вот все твои истории так похожи на тебя, Алекса.
-Я думаю, этот негр её перевернул и, уткнув головой в семя хорошенько своим блинным толстым черным в попку оттрахал. Так, что горело у неё все внутри, а молоко и семя смешивались в гробу с кровью из разорванного ануса.
-Вы меня любите.
-У меня все так складывалось в жизни, что всегда было слишком много людей, которые чего-то все время хотели, ожидали от меня. Это невероятное напряжение, и дело не только в других людях, вся проблема во мне, я слишком рано покалечилась и больше не могу долго заниматься чем-то однообразном, начинаются сначала психические, а потом физические «колики». Со стороны это выглядит ужасно и даже пугает наверняка, просто временами я схожу с ума. Но в отличие от ваших мерзких обывателей – это не доставляет мне ни удовольствия, ни облегчения даже. Это вообще – не доставляет. А общение – такая однообразная штука, если даже не спросишь, а просто скажешь что-то, чего не ожидают – это сразу вставит в тупик. Короче, все думают, что я странная, потому что я пытаюсь быть нормальной? Просто эта моя странность – пародия на вашу нормальность и она вам нравится, но стань я хоть на секунду в общении с вами самой собой – вам очень не понравится, обещаю. А я вообще стараюсь в интернете второй раз не писаться с одним человеком, просто как разговоримся, так сдружимся, а в результате оказывается, что у меня есть друзья, которые от меня хотят в первую очередь одного – общения – которое я им дать не могу и объяснить ничего не могу. Просто как такое объяснишь.
Даша облизнула палец и, выпрямившись, начала.
«Александрина стояла прямо над связанной Линдой. Расставив ноги – в руках дрожала катана. Прижав лезвие к половым губам истекающей кровью Линды, Алекса провела по ним. Тонкая струйка потекла на пол, по каплям, кап-кап. Капающая нить крови с соками, смешиваясь с слизью и свежей белой спермой, кровь давала чудный цвет. Девочка залюбовалась ей.
Наклонившись в приступе жажды, она стала тонким длинным кошачьим язычком слизывать вкусняшку.
Бедра Линды били конвульсии. Александрина любила делать это каблуком. Надавив, вводить его в анус распятого ребенка и сношать, просто трахать им свою жертву. А потом во влагалище. Сорвать тонкую пленку девственности и грязным каблуком насадить до шейки нежной розовой маточки, так чтобы в животике у неё болью все изошло…»
-Бээ… — Сказала Линда.
-Бэ-э… — передразнила её Дашка. И продолжила пытать.
«Она ходила на высоких каблуках по её яичниками, с мыска – на каблук и обратно, пока синяками не покрылся животик у чадушки и не возопило оно о конце света всеобщем или хотя бы своем.
Но игра только началась. Долгий Путь…»
Даша облизнулась.
«Долгая дорожка к морю по камням из пульсирующей крови. У Александры было много разной обуви на каблуках: широких и не очень, длинных и коротких, с шипами и украшениями из металла, розовых, похожих на фаллоимитатор и черных лакированных, словно костюм бэтмэна. Она продавливала половые губки, украшая их цветами, и нюхала как героин, лепила медом или мороженным и лизала и давала лизать своему зверинцу из множества живых одомашенных существ, в том числе – и насекомых»
-Вера одомашенная… Ты что, нюхала?..
«Александра подошла сзади к подвешенной на крюках Линде и слизывая капельки крови с её плеч стала мять соски, потом пальчики опустились ниже и набухший клитор стал краснеть от щипков, бритый лобок девушки был покрыт синяками и кровоподтеками, каждое касание госпожи отдавалось болью…»
-Ох, уже госпожи…
«Пристегнутый страпон коснулся избитых половых губ, вошел мягко во влагалище и уперся в изувеченную шейку матки. Линда закричала. Тогда Александрина качнувшись назад, извлекла свой инструмент и всадила его резко крикунье в анус. Он вошел до упора и заставил соски грудей Линды не просто напрячься, а буквально увеличиться в размерах. Из слегка розоватых они стали почти телесно-коричневыми.»
-Лютый пиздец люто лютует – няшка негодует!
-Ты про что?
-Я думаю, что внутриматочные яичники будет звучать слишком ненатурально.
-И выглядеть тоже.
-Хы. – Сказала одна маньячка в теме, прикрыв рот ладошкой.
-Хы-ы… – Вторила ей вторая. И тоже: ротик – ладошкой.
-Вы про что?!
-Кстати, они существуют, правда, недолго, вместе с носителем чуда господнего сего!
«Трахая страпоном девочку в попку, раздирая попку-тян своими тонкими и сильными пальчиками, всю избитую такую-ня, Саша получала божественное наслаждение! Она никак не могла закончить, знала, что нужно, чтобы завершить начатое и не могла устоять…»
-Стерва.
-Кто, Саша? Или Линдочка??
-Ты… Вы все…
«У Линды была заметная невооруженными похотью глазами эрекция, и Саша решила быть сначала мягкой, чтобы закончить все быстро. Взяв в зубы сосок Линдиной груди, она, пожевав его и оттянув, отпустила. С занятным звуком грудь сократившись, стала краснеть, словно девственница на свидании педофилов. Во рту образовывалась слюна, её нужно было пускать в дело и Александра не утерпев, приникла к разбитому, растоптанному бутону розы – столь красным был цветок у девочки, что губы Саши окрасились в кровь…»
-Ты еще стихами заговори бл… шл…
-Эй-эй, зачем! – Замахали на Линду руками. – Не надо стихами, а то и впрямь – заговорит щас! Мы и так не вылезаем из-под стола.
«Покусывая, целуя, лаская пальчиками в телесной сметане, языком водя, капая, капая, всасывая, сплевывая, разглядывая, Саша все глубже подбиралась к дрожащей точке Линды кульминации. Когда ту свело и, развернув, выплеснуло в рот, в лицо Саши, та была уже готова к этому. Язык прошелся вдоль второго рта девочки, и, слизнув капельки наслаждения с клитора, погрузился внутрь…»
Изуми купили плюшевого медвежонка и уложили спать. Медвежонок, если нажать – твердил как он любит девочку по имени Изуми. Изуми нравилось слушать этот голос, ведь мама с папой так редко говорили ей – как они её любят.
Временами Изуми казалось что они вот-вот это скажут, но обычно девочка слишком поздно понимала – ей это все кажется. Поэтому мама с папой часто нервничали. Если слишком долго смотреть на взрослых – они занервничают. Это правило такое. Из мира взрослых вещей.
Тем более они обеспокоятся, если смотреть с добротой.
Изуми родилась в маленьком новом доме, а потом после покупки влюбленного Тадди её перевезли в большой и старый. Такой старый, что мама с папой слегка поплакали от счастья. Они сказали: это респектабельно.
Он странно пах, но папа с мамой сказали: это временно, потом они все перекрасят и запах из дома уйдет. Так пахнут ВСЕ старые дома.
Изуми не разбиралась в старых домах. В доме пахло старыми опилками и чем-то еще, сазу после переезда родители начали ремонт. Изуми поселили в комнате на первом этаже, а не под крышей, где она обитала в каморке раньше. Маленькая Изуми теперь жила в комнате большой и полной старых деревянных вещей. А еще там жила Темная Тьма, и она шептала ночами странные вещи. Когда Изуми рассказывала отцу и матери лишь «безопасные» — а Изуми была умной девочкой – осколки этих шепчущих снов, родители смеялись и хвалили её фантазию. Поздно было говорить что это правда. У взрослых в сердцах живет своя правда. Изуми через день после переезда, ночью назвала её по имени: Суета. На третий день Изуми стало страшно. Она просила родителей уехать обратно – туда, где она родилась, но мама с папой собирались на работу, поэтому девочка так и не поняла: они согласились с ней или просто что-то невнятное пробормотали. На пятый день Изуми приснился кошмар – она летела в бездну, проснувшись, она долго обнимала медвежонка, а тот повторял ей как он её любит девочку по имени Изуми. Медвежонок был хороший и, выдавив из пальца каплю крови, она сделала его своим Братиком. На веки вечные. На самом деле Изуми сознавала, что просто трусишка и не хочет лететь в бездну одна. Пусть с ней будет Тадди, ведь он её так любит! А спустя месяц ночь родители проснулись от сотрясения. Когда они взбежали в комнату дочери, то увидели дыру вместо пола. Тот оказался трухлявый и ночью маленькая Изуми провалилась вместе с кроватью в огромную силосную яму, которая была под домом.
И захлебнулась, утонув в дерьме.
Вместе с ней в той вонючей сгустившейся за десятилетия жиже захлебнулся медвежонок Тадди.
Вот так вот. Медвежонок оставался с ней до конца…
В классе учились две девочки. Одна жила как хотела, в Менсе состояла, решала в уме уравнения супертеории струн и извлекала квадратный корень из сто двадцатизначного числа. Вторая склеивала танчики. Все считали первую гениальной, а вторую больной. Но первая не считала себя гениальной, считала всех людей выродками, которым дорога в термоядерную печку, но считала вторую слишком одаренной для этого мира. Поэтому убила её и отправилась в колонию. Когда у неё спросили:
-Почему ты это сделала?
Та ответила:
-Никто не понимал её танчики лучше, чем я. Выродки, где на вас печь?!
-Строим. – Утешили её люди, потирая ручки. – Почему ты убила свою одноклассницу, девочка, она была тупой и болела с рождения?
-Когда построите для себя печку – скажу!
Решили люди, что не добьются от неё ничего, отправили ей в интернат с колючей проволокой и забыли. И через три года нечаянно себе печку построили. Зашел ангел в интернат, ходит – ищет девочку. Она сидит под кроватью и клеит танчики.
-Тут вопросик неразрешенных. – Сказал ангел. – Ты как я понял – та девочка, и все еще не въехала в тему – мир сгорел дотла, ты проснулась на том свете, и вот здесь, в метре от БОГА ты клеишь танчики.
-Клею. – Сказала на то девочка. – Брысь никчемность.
Ангел достал танчики и растоптал их.
-Девочка. Ты у Христа за пазухой, почему ты клеишь танчики, когда с тобой слуга господа разговаривает?
-Вы выродки. Скоро вы сотворите себе печку. И Бог ваш сгорит, и вы все ангелы сгорите дотла!!
Скину девочку в ад чертям на посмешище ангелы вытерли руки об руки и забыли о девочке.
Через три вечности сгорел рай дотла.
-Ты та девочка, что послала Бога на три буквы и он сгорел дотла вместе с раем во царствие своем? – Спрашивали её черти и плясали вокруг девочки.
-Уй как вы мне все надоели!.. – Схватилась за голову она и стала рвать челку. – Горите, горите, ГОРИТЕ!!!
Идет Гпрсйххрий по рправг а под ртар девочка клеит танчики.
-Ркрол плеёх. — сказал Гпрсйххрий.
-Че? – Не поняла девочка.
-Моя говорить – ты забыла, что ада больше нет и тебя некому терзать насиловать и не давать тебе клеить танчики.
-Ну, я же клею. – Мрачно исподлобья смотря на чудоюдо, молвила девочка.
-Моим собратьям из перпендикулярной роаи… фр мр… фу, непереводимо на ваши мысли из пгри короче хотеть понять – что ты клеишь эти дпрм, фу – долбанные, долбанные танчики!
-Моя твоя не понимать – иди отсюда, пока и вы не сотворили себе печку, куда-нибудь еще скинув или упрятав меня.
-Ах, вот, вот оно что. Теперь мне понятны странные аномалии в развитие людей! – Обрадовался необъяснимый.
-Че? – Хмуро взирала на него из-под челки девочка.
-Все, все понятно! Только одно я не понимать – зачем ты клеишь эти танчики?
-Про девочку понял, одноклассницу мою?
-Понял!
-Про меня все узнал из памяти моей?
-Ой, узнал, ой!
-Тогда чего спрашиваешь?
-Не понимать… — Развело руками не пойми что.
-Танчики. – Ответила девочка, смотря неподвижно темными глазами с темными кругами из-под темной челки. – Клею.
И тишина. Только картон для танчиков респится и шуршит, а вокруг вращается не пойми как не пойми куда-то что-то.
-Так объясняю для тупых. Еще раз. Меня там за умницу считали, потому что им нравилось, что я делаю. Её считали дуррой, потому что это никому не было нужно. Не доросли еще, они, бог их недо, все его недоангелы, недочерти и недовы… как вас?
-Фрапгрпиовл…
-Ясно. Та девочка была слишком талантлива для их мира и поставила себе невыполнимую задачу. Абсолютно невыполнимую. Только я одна из всего их мира смогла оценить её талант, и мне стало жалко ей. Так? Въехал, осьминожка?
-Клеить танчики так сложно? – Удивилось непонятное существо.
-Ты – кретин! Ты и твои сородичи построят себе…
-Тихо-тихо! – Замахало тентаклями чудо жуткое. – Не гони пургу, сейчас мы во всем разберемся. Моя почти въехало в танчики. Грокнуть не могу.
-Грокнуть не можешь?
-Не могуть. – Развело оно щупальцами.
-И я не могу. Потому и клею.
-Не получается?
-Да итить! Ты попробуй! Я же говорю – слишком. Понимаешь – запредельно. Ты можешь увидеть связь моих танчиков с… и они не могли, и бог их не мог, а она могла!
-Она хотела построить много танчиков, чтобы все вселенные не горели в печках?
-Во. Хоть что-то поняла недокреветка. Она была настолько гениальна, что только я смогла это заметить, как муравей не видит дома, он думает – это часть земли и в чем-то он прав. Она могла бы не уравнения в уме решать и клоуном работать на потеху толпе – она могла бы сделать всех землян счастливыми, подарить им рай на земле, но они все равно достроили бы свою печку. Поэтому она клеила танчики – не от безнадеги, просто слишком большую, неподъемную задачу себе поставила и шла прямо курсом сжав зубы, я не смогла бы на это смотреть. Эх, все равно грок слабый получается, далеко тебе еще пока до грока клейки танчиков – тренируйся на кошках, проектируй свою печку и не мешай мне клеить танчики, Ктулху-фхтанг-мать-твою упал-отжался!!!
И Гпрсйххрий начал отжиматься, дивясь странной людской молитве древнего мира. А девочка продолжала клеить танчики.
-Ктулху отжимается раз! Ктулху отжимается два! – Твердил Гпрсйххрий рокотом прибоя.
-Все вселенные в итоге горят в печках. Всегда горели. Им так лучше, наверное… – Шептала Алиса. – Вот тут Ктулху отжимается справа от меня. Он понимает, чем занимаюсь тут я? Вряд ли – для него это религия пращуров. У каждого – своя печка и каждый строит её сам. Все всё забыли, исчезнув. А я одна как бака клею танчики, чтобы это прекратить?
Но танчики клеить она не перестала.
***
Я никогда тебя не пущу к своим детям,
Ты с ними что-нибудь плохое сделаешь,
Ты… ты заразишь их тьмой своего сердца…
Топотуны идут!
-Топотуны! Они прошли здесь вчера! – Разглядывает след. – Они опять тут пройдут.
Завтра…
Я помню, как вжималась маленькая в кровать и закрывала голову подушкой, мне было страшно, ведь топотунам и не понять, как я любила ту игрушку.
Они растопчут все. И им – плевать, на то и топтунами их нам звать. Детские страхи перед толпой взрослых, которым не понять…. Я никогда не читала Маленького Принца, не знаю хорошо это или плохо, и теперь уж точно не буду читать.… Но я думаю, у каждого ребенка в детстве были моменты, когда она или он оказывались в схожей ситуации.… Да я знаю, что там было.… Наверное, потому он так и популярен…
И «топотун» он зверь такой,
Ему на все плевать,
С утробным ревом кинется вперед,
И будет все топтать…
Его самолет приземлялся в аэропорту. Все было покрыто тьмой и снегом.
Странно, Вадим еще при посадке заметил, какой темный этот снег. Обычно когда вокруг много снега все светло и весело.
Может, тут нет фонарей?
Вадим протер рукой покрытое инеем стекло иллюминатора и стал разглядывать мир по ту сторону. Он крутил головой, но видел только тьму.
Смирившись, встал и направился к выходу.
Один.
У выхода стоял второй пилот. Он что играет роль стюардессы?
«Где все?», — подумал мальчик, но спрашивать не стал – пилот был странный и лучше просто пройти мимо.
«А ты сам-то где?» – Мелькнуло в ответ Что-то и исчезло. Оборачиваться и искать шептуна Вадим не захотел. Ему было все равно…
Он оглянулся на пустой салон. Самолет взлетал полный народу, а сел пустой. Если не считать его самого и этого… «Стюардесса»?
На нем было пенсе, и тушь стекала с левого глаза, образуя какой-то зигзаг. Он походил на замерзшего манекена, что, в общем, в данных условиях было вполне нормальным. Вадим, смотря на его чуть-чуть улыбающееся лицо, пошел вниз по трапу. Через плечо сумка, он её слегка придерживал рукой.
Холода не чувствовал. Совсем. Странно.
-А мы где? И почему тут нет людей? – Спросил мальчик у воздуха еле слышно, когда спустился. Их никто не встречал. Других самолетов не видно было.
«Я что сплю?»
«Нет…», — сказало в ответ промозглое нечто с акцентом второго пилота.
«Точно не сплю?», — задал себе снова вопрос Вадим на всякий случай.
«Конечно, ты теперь никогда не сможешь спать. Ведь ты в аду…», — ответил за него голос в голове и парень, что играл свою роль, выполняя работу стюардессы, помахал ему издали рукой. Теперь он улыбался еще шире.
Вадим оглянулся по сторонам, когда его взгляд вернулся к трапу – того уже не было. И трапа и парня.
Самолет стоял какой-то отрешенный.
Самолеты бывают отрешенными?
Они же вещи. Не живые.
Но если бы он спросил это у механика или пилота – они запросто рассказали, какими они еще бывают. Ведь для кого-то и ты сам – лишь вещь. Ты не живой.
Голос в голове наладил с ним общение. Теперь он уже не понимал, где ему говорят, а где он думает сам. Вадиму неприятно стало чувствовать на затылке бормочущий шепот, но все же еще не настолько противно, чтобы броситься без оглядки бежать. Ему было все равно, ад так ад. Холодно тут, он только сейчас это осознал и попытался сам себя обнять.
И пошел быстрее.
Чтобы сразу остановится.
Снег?
Снег!
Он не шел теперь. И лежал ровным слоем на земле. А точнее странном гулком покрытии, которое напоминало одновременно летний корт, умерший от холода в лютую зиму и вязкое болото из едва живой резины. Которая отчпокивала его обувь, отпускала с какой-то обидой, и тайной надеждой, что когда-нибудь он не захочет поднимать ногу вновь, и она его проглотит.
Впереди были корпуса аэропорта, ангары. Позади самолет. Его самолет. Но что-то было не так.
В этом месте. В этом времени? Скорее – в чувстве. Раньше он и не догадывался, что мир может «пахнуть» иначе, но сейчас он ощущал эту разницу. Вадим привык чувствовать мир как-то по-своему, словно оставляя отпечатки на всем, с чем сталкивался. И теперь разобрал подмену, хоть и не понимал и даже не желал вникать в её смысл. Но возник страх. И страх нарастал.
Он вдруг понял. Что если и дальше будет просто так – вот так – один идти вперед…
Будет момент, когда он потеряет из виду и самолет, а здания с слегка освещенными окнами впереди не станут ближе, а то и вовсе исчезнут. И окажется один под тьмой на снегу, таком холодном… и ровном.
Без ориентиров.
Все действительно напоминало сон, но и не так как обычно.
Он мог спокойно думать, но отрешенность в принятии решений была как во сне.
Он очень хорошо знал это состояние.
И побежал вперед.
Звон в ушах… Вадим дотронулся до них. Он их что обморозил? Начал потихоньку тереть, а потом двумя ладонями закрыл их…
Звенят. Вадик смотрел по сторонам, ища причину звона…
Хотелось бросить сумку, но она была чем-то из его старого мира, а здесь…
Все чужое и все – не так.
Он сам до конца не понял как, но «не так» определенно…
Он замерзал. Дышал тяжело. Воздух был странный – он не мог им надышаться, но в самом плохом и чуждом смысле этого выражения!
Все и вправду исчезло. Он знал, что за спиной уже нет того, «его» самолета, а есть лишь несколько мертвых махин, знал и то, что с тех пор как начал свой путь здание аэропорта не приблизилось хоть сколько-нибудь. Знал и еще кое-что, о чем начинал лишь смутно догадываться, но все равно бежал вперед.
И тут его обняли. Он резко подскочил, почти сразу обернулся.
Там девочка стояла. В кофте навыпуск. Она что не мерзнет?
К тому моменту ему казалось, что кроме снега под ногами, холода спускающейся темноты с небес и его тяжелого дыхания в мире уже ничего не осталось.
Он стояла и смотрела, словно ожидала его тут увидеть. Но видела явно впервые и интересом разглядывала.
Дальше они шли молча вдвоем. Вадим не помнил, сколько это продолжалось. Внутренний секундомер его жизни, который и раньше ленился считать часы и даже дни, отмеривая только недели и месяцы – теперь и вовсе встал.
В общем, это было вовсе неплохо – идти за руку с кем-то. Пусть рука и была холодной настолько, что едва ли не обжигала ему пальцы. Лягушка. Вадим вспомнил, как это называлось. Когда-то давным-давно – года три назад или четыре – он познакомился с девочкой, которая так себя называла. У неё были очень холодные руки, словно ледышки. Она любила пугать его, прикладывая руки к щеками, внезапно, сзади. Но в остальном она была теплая.
Вадим оглянулся. Девочка шла за ним на расстоянии его вытянутой руки, но теперь Вадиму казалось, что она его ведет, а не наоборот. Ощущение сна нарастало. Ему срочно нужно было проверить, сон ли это или нет. Он уже две минуты щипал себе рукой, той, что была в кармане.… Две минуты?
Или больше. Он почему-то сразу все забывал, как уходил. И не помнил, сколько они уже так идут. Это точно сон…
Он развернул её, сбил с ног и, прижавшись, поцеловал.
Странное она восприняла так спокойно.
Это точно сон.
Он завертел головой, смотря по сторонам, их никто не видел?
А в следующую секунду он почувствовал, что её нет. Под ним. Всем телом. Она уже стояла сзади и улыбалась. Он каждой порой тела чувствовал её улыбку.
Они дошли до зданий тех – вдвоем – но там прям как везде – ни души. Только холодное все такое. И стекла, все покрыты зимними узорами. И поручни на лестнице. Все, не только стекло и металл – все было ледяным. И воздух, наверное…
Они что тут не топят?
Он вздохнул. Выдохнул. Потрогал лицо, нос. Вроде тут теплее…
Нет.
Давно уже теплее.
В тот момент как он встретил её, ту, что теперь лазила по креслам в зале ожидания – стало теплее.
Возможно, он просто перестал чувствовать холод. А может – это холод перестал чувствовать его. Холод был живым, Вадим теперь это знал. Захотелось рассказать об этом кому-нибудь, когда выберется отсюда. Но нужны доказательства. Доказательства существования живого холода, который стоит у тебя за спиной и протягивает к тебе свои скрюченные пальцы? Вадим вытащил из кармана айфон. С минуту он вяло тер его дисплей пальцем, размышляя над тем – почему он не подумал, что может позвонить отсюда? И за ним приедут и его заберут…
Правда раз он не хотел задумываться над такими очевидными вещами, как пустой самолет в пустом аэропорту, то и на этот счет можно было не беспокоиться. Впрочем, Вадим себе врал. Было что-то еще, на самом краю его замороженных мыслей. Чем больше он размышлял над всем этим – тем сильнее был странный, необъяснимый страх. Это как страх проснуться, только намного сильнее! Разве бывает такой страх?
-Если я проснусь… неужели мне будет хуже? Мне плохо? Я не уверен. Значит – было хуже?
Вадим вытянул руку перед собой и сфотографировал Холод за спиной. Вот только кадр не вышел – там была сплошная чернота. Вадим пробовал еще несколько раз, но каждый раз снова и снова выходил бракованный кадр.
Камера никак не хотела видеть то, о чем догадывался Вадим, мало того – она вообще не желала ничего видеть. Он его сломал? Это не имело никакого значения.
Девочка вернулась из своей одинокой одиссеи по замерзшему зданию аэропорта и принесла в горстях просроченные лакомства. Те были настолько просроченные, что, даже не разглядывая упаковки, Вадим мог с уверенностью сказать – они здесь давно. Настолько давно, что может даже всегда.
Он поблагодарил – все так же вяло и чужим, будто бы и не своим голосом – после чего развернул батончик «Марса». На вкус «Марс» был таким совсем обыкновенным, но чувство, твердившее Вадиму – «То, что ты ешь – не еда!» — никуда не делось. Девочка есть не стала. Она просто изучала, как он это делает, причем почти без эмоций, словно собачка, следившая за своим хозяином. Или наоборот. Вадим не сразу это заметил. А когда заметил, сначала не обратил внимания. У неё там что-то было. Спрятано, под одеждой.
И это что-то иногда шевелилось.
Может там щенок? Или еще, какой зверек. Чтобы не замерз. Только вот…
Она так легко одета. Он только сейчас понял, что она не могла тут долго в таком виде ходить, она бы насмерть замерзла. Даже в помещении…
Заметив его заинтересованный взгляд, девочка взглянула с сомнением на свою одежду так, как смотрят на что-то виденное впервые, нечто жутко несуразное.
Он вжался в пол и стену, он пытался в ней исчезнуть. Растворится и уйти от того ужаса что рос в нем.
И отвращения.
Она подняла короткую юбку, и он, наконец, увидел, что там шевелилось.
Пасть, зубы – рот – открылась и…
-Нет! Уйди…
Это точно сон!!
Девочка села на него и прижалась пастью к нему, и – укусила…
Прокусила и, присосавшись, начала пить.
Он чувствовал волны по телу, сосудам. Как из него выкачивают кровь. Тепло и как-то посасывало все тело. Странно – было не так больно, как могло бы показаться со стороны. Стороны?
Он всеми силами пытался не смотреть и в то же время – он видел, как она это делает. И ничего не мог поделать. Он понимал, каким-то уголком сознания, что начни он двигаться сейчас, что-то произойдет.
Нечто — еще более нехорошее.
И он просто боялся. Порваться? Да?
Он ждал, когда она напьется. Он знал, что так и будет.
Девочка напилась и облизнулась. Её глаза теперь были красные, кровь текла из них, она смотрела и улыбалась. И продолжала облизываться. Не губами, из них тоже текла кровь. А как-то странно, всем телом что ли – задрала выше кофту и обнажила живот. По нему прошла легкая волна и трещина росла.
А потом…
Он забился и закричал, страх ужас росли. Так ему плохо и неудобно не было никогда на свете.
Она словно специально ему все это показала и опять закрыла…
После этого он всегда ходил вдоль стены и боялся к ней поворачиваться спиной.
Он спокойная была, молчала, но он знал – они бродили тут одни. Он постепенно свыкся с мыслью, которую не выразить, но можно принять…
Стоя перед зеркалом в туалете аэропорта он рассматривал свой живот. Тонкие полоски и ранки. Будто бы иглами. Странным узором шли по телу…
И опять он почувствовал этот звук – что нарастал – жужжание или…
Ощущение будто кровь приливает к голове.… И звон в ушах опять и снова.
Он потряс головой. Раньше у Вадима такого не было.
Они были в ангаре, когда первый удар сотряс стены и зазвенели окна.
Тут резко начало звенеть опять в ушах достигло кульминации и… прошло?
Он что оглох?
Нет, удар еще сильнее прежнего причинил просто физическую боль его перепонкам.
Но не это его испугало…
В… этих ударах. Мысли ворочались все медленнее и…
Забытье в этом мире безымянного аэропорта наступало внезапно. Вадим не знал – сон ли это или просто он каждый раз падал в обморок. Бывало, продолжая думать о чем-то, он вдруг понимал, что две его мысли, два мгновения разделяет пропасть. Осознать которую он смог только её перепрыгнув.
Словно сама тьма спускалась откуда-то из-под потолка и укрывала его сверкавшими звездами руками. Вадим хотел выйти из здания и взглянуть на звезды – но она его не пускала. Каждый раз мотала головой и тянула за рукав. Он пробовал разжать её пальцы, но освободиться не получалось. В тот раз она прижала его на полу к стене ангара. Девочка сидела у него на коленях, опять прижимаясь, пасть между ног у неё молчала. Видимо сейчас было не до трапезы…
Она смотрела по сторонам. Словно чего-то ждала.
И вдруг – отчетливо – «У-бум!» Он дернулся, и его тело забилось, он сам сначала не понял что с ним не так, а потом…
Опять темнота и опять смутный толчок и попытки осознать свою ускользнувшую мысль – последнюю перед пробуждением от тьмы и старое новое чувство.
Ужас и страх. Все не так. Все поднялось и как цунами его захлестнуло…
-Стой!
-Нет, пусти.
-Стой, сиди, молчи…
-Это они…
-Они хотя… — Её голос прерывался шепотом. – Они хотят выгнать тебя отсюда…
-Они ловят тебя…
-Они хотят ухватиться за твой страх…
-Они будут тебя удить за него, как за леску… сиди, молчи.
Она прижалась еще сильнее к нему и закрыла ладонью рот…. Его глаза смотрели и видели её лицо только. Она же опять смотрела в дверной проем ангара. Туда откуда приходил этот…
«Убум»
«УбУм!»
«У-бум…»
Звук приближался, он нарастал.
Дрожали окна их ангара. Нет, это сон. Не может быть так страшно в жизни! Древний животный ужас его тела – она прижалась к нему всем телом, дальше нельзя уже было!
Открыла пошире все свои «пасти». И впилась ими в тело мальчика. Сквозь одежду.
Он дернулся, она закрыла ему рот сперва ладонью, потом засунула туда почти все пальцы руки, как кляп.
Он вцепился в её руку. Укус и кровь потекла…
Боль унесла, смыла и впитала страх.
Его не осталось, была только боль во всем теле.
Она смотрела ему прямо в глаза. Чуть упрямо, слишком твердо на грани легкой обиды от непонимания и вместе с тем прямо и честно. Её глаза – напротив его. Так близко. Он почему-то доверял этим глазам.
Страх исчез окончательно, все те пасти выпили болью его из Вадима.
Это был неправильный звук, глухие удары, от которых сотрясались окна ангара и тихий шепот на ухо:
-Они и меня звали…
-Но я никогда к ним не вернусь.
У неё такой тихий и спокойный, даже красивый… шепот.
Пусть она всегда так говорит ему на ухо, и никогда не издает того визга нечеловеческого, всем телом, он вспомнил…
Этот визг!?
Вспомнил!!!
Зрачки расширились, он чувствовал, как его глаза смотрят в одну точку. Никто, правда, кроме него этого тут увидеть не мог. Он опять смотрел на себя со стороны.
Он это забыл, но это произошло.… Да?
Несколько минут назад. Или часов он не помнил. Тут что-то не так с ощущением времени. Но это было.
Он закусил губу и сжался всем телом в комок, чтобы не оттолкнуть её.
Она… стерла ему память?
Чтобы он не помнил?
Что она с ним сделала?
Она так со всеми, кто сюда приходит?
В его уши бился, улетал и возвращался и бился снова тот визг, который она издала, когда закончила… то дело.
Он хочет проникнуть обратно и вновь вернуть ему то ощущение безграничного страха, которое он испытал и которое она… стерла?
Это визг…
-Ты со всеми? Делаешь это?
-Я их…
Она проглотила что, а потом шепнула:
-Они сначала тут все бродят и я с ними. Но потом им становится грустно. Страх проходит. Им всем становится одиноко. И я их ем.
Снова проглотила.
-А потом вырастаю они, — девочка указала на свой живот.
-И у тебя вырастут, если ты тут останешься,… поэтому, когда тебе станет грустно, я тебя съем. Задолго до того как тебе станет одиноко…
Она все это говорила шепотом ему в ухо. А он сквозь её тело смотрел в то, что было у неё в животе. Он не видел, но чувствовал пульсацию даже сквозь её тело. Тут так темно. Когда она откроется опять он и не заметит, она его парализует. Впрыснет что-то, наверное, и он забудет…
Девочка прислушивалась к звукам холодного воздуха.
Убумистые удары тихли вдали. Они словно кругами ходили вокруг аэропорта.
Наверное, так и будет. Когда-нибудь он и сможет, привыкнет к этим затухающим провалам в памяти, от которых не скрыться. Он все еще не хотел думать о том, как здесь очутился. Даже решив, что возможно это и глупо, даже проведя тут с ней несколько сотен или тысяч таких погружений в беспробудную тьму без сновидений или памяти. Вадим все еще не хотел вспоминать. Каждый раз при мысли о том, что было до его пробуждения от легкого сна в самолете, он наталкивался словно на невидимую стену из мимолетного животного страха. Стену мягкую, такую тонкую – что надави чуть-чуть, и она провалится, и он вспомнит. Словно забор во дворе соседа, который и возведен был только для вида. И откуда-то возникал страх – нежелания того, что будет потом, попытка всеми силами задержать себя тут, себя таким. Это как подумать о том, что будет, если сунуть руку в расплавленный свинец – может  и ничего, если очень быстро. Зачем это надо и не потеряешь ли ты больше, чем получишь?
А потом эта стена исчезла. Окончательно и вместе с тем – исчезло то, что было за ней в памяти Вадима. Словно обидевшись на длительные ожидания, она ушла во время очередного погружения во тьму, и очнулся мальчик уже без неё. Сколько он ни желал – не смог её нащупать. Может он пробыл тут слишком долго, если «долго» — вообще применимое ко всему этому слово. И тогда остался последний страх – страх, что он останется тут навсегда. А потом они пришли снова и девочка вновь жалась к нему, и не хотела видеть эти странные грохочущие звуки.
Убумы нарастали.
Они шли волной, еще одной и следующей. Словно стадо… динозавров? Дино, только невидимых… невидимые динотопы.
Он вышел к звуку. Теперь он не боялся. Тело еще осторожничало и при каждом странном перемене в их настроение хотело броситься бежать в ангар. Но это и хорошо, если что он сразу убежит. Но теперь ему было любопытно. Девочка смотрела из-за края двери ангара.
Она плакала?!
Если да – то, скорее всего, снова кровью. Вадим сомневался, что в ней еще остались какие-то иные жидкости.
«У-бум», — тишина, еще громче после удара, словно вязкое марево из глицерина в воздухе. «У-у-бум!»
Он стоял и словно сам воздух пульсировал. Еще немного и не выдержат перепонки. Стены вздрагивали и…
«У-бум…»
Он все телом это ощущал…
Лай собаки?
-Где-то тут собака!!! — Вадим почти кричал от радости. Кричал для неё. Чтобы услышала она. А знала ли она вообще, что есть такое существо – собака?
Собака залаяла снова – на этот раз отчетливее и ближе. Что? Лай собаки доносится из убумов?
Они уже вокруг него…
Вокруг все менялось и текло. Метель перестала стелить снег. Он смотрел в воздух. Что-то не так. Он заперт.
Протянул руку и наткнулся на холод.
Метала?
Его рука щупала воздух. На неё садились снежинки. Кусок металла висел перед ним в воздухе.
«Ууу-бууум…»
Замедленный ритм…
И шипение…
Помехи?
«У-бум! Убум, Убум, убум…»
Все быстрее.
Он обернулся, она со страхом смотрела на него… и текла. Вадим протянул руку, но почему-то та сильно прострелила болью. Так сильно, что он аж закричал…
И открыл глаза. Вокруг темно и бьется что-то. Это его сердце. Он протянул руку и наткнулся на холодный металл. Он весь в ледяном поту. Голоса. Лай собаки.
-Он тут. Осторожно, поднимай.
-Стоп не торопись.
-Держи!
-Я сам.
Лай все громче. Звуки машин. Он что…
Опять была попытка тьмы засосать его, но сейчас, внутри этого хоровода из вибрирующих звуков он как-то удержался и продолжал смотреть – мало того – обернулся.
Он обернулся?
Попытался и не смог. Он лежит тут и не может двинуться!
Снег?
Он еще чувствует, как снег летит. Оттуда из-за спины. Там проход. Он еще может вернуться. Нужно лишь повернуться. Она там. Смотрит из того ангара.
И течет. Пока еще есть время. Он сможет вернуться в тот ангар, вырвавшись из этого хоровода чуждых звуков!
Чуждых разве?
Он рванул всем телом и закричал во весь голос. Стало очень больно, очень…
Один из убумов, слегка покачиваясь и играя запредельным грохотом металла об металл, на полной скорости попал прямо в Вадима! И возник Голос, натянутый такой, словно леска, с хрипотой – ощутимо в метре от него. Казалось – вытяни руку и дотронешься до его владельца. Голос сказал:
-Не кричи парень, побереги кислород, сейчас мы тебя вытащим…
***
-А что это у вас тут такое в землю вкопано?
-А?
-На участке школы – это что такое?
Кто позволил такое строить на участке школы??? Может быть это секретные передающие, зомбирующие школьников антенны и их построили японские инженеры как в «За облаками» ту башню. Может эта хреновина не одна тут такая? Может быть, на половине школ в городе клеймо испытательных полигонов и братик прав?
-Дерево мира. – Окинула равнодушным взглядом сей мрачный ужас Алина.
-А что оно такое жуткое?
-Потому что оно – дерево жуткого мира.
-Который хуже войны. – Сверкнула быстрым языком младшая сестра Алины Бережной.
-Вот как?
-Надежда всех детей на мир – сами варили на прошлых летних каникулах.
-И ты варила?
-Старшеклассники. Их заставили.
-Силой оружия? Заставили варить дерево мира?
-Да.
-Поэтому мир. – Облокотилась Марико на стальную перевернутую кверху ногами Эйфелеву башню в миниатюре. – Такой жуткий вышел?
-Не поэтому. – Отрезала Алина, кушая мороженку с таким зачарованно-отмороженным выражением глаз, что лишь у кудере увидеть можно.
-Так почему?
-Секрет.
-Не скажет она. – Ответила за молчавшую и отводящую глаза Алину сестра.
Все интереснее и интереснее.
-Что мне сделать, чтобы ты сказала?
-Поцеловать меня.
Марико сделала два быстрых шага и чмокнула Алину в щеку.
-Не сюда. – Пальцем показала Алина на румяную щеку. – Сюда. – И дотронулась до чуть потрескавшихся за два урока физры губ.
Марико смутилась, но быстро взяла себя в руки. Все равно их никто не видит.
Она аккуратно положила руки Алине на плечи и собралась было её поцеловать, как та накрыла рот Марико рукой.
-Я передумала. – Улыбнулась коварно она. Захотелось прибить на глазах маленькой сестренки. Та улыбалась, видимо не в первый раз Алина такое вытворяет с живыми людьми.
-Почему?
-Сдалась она тебе. Жуткая и жуткая, наверное, те, кто варили, переиграли в компьютерные игры, устали от мира и ночами им снится быстрая, мимолетная, сияющая светом истины ядреная ядерная война.
-Как мило.
-Мальчики все такие. Почему ты хотела меня поцеловать?
-Ты просила. Это бартер.
-И все?
-Ты играла со мной?
-Да.
-Да?
-Да.
-Точно – да?
-Я похожа на лесбиянку?
-Не знаю. – Неуверенно начала Марико. – Они все такие разные.
-Большой опыт?
-Не очень.
-Ясно.
-Что ясно?
-Это бадминтон?
-Наверное.
-Буду знать, как это у людей называется.
-Наталкивать в моллюска это называется.
-О? – Открыла рот Алина и даже забыла о мороженном.
-Не прикидывайся кудере, стерва!
-Я не стерва. – Спокойно ответила Алина, слизывая капли мороженного с пальцев левой руки. – Но ты не переживай – многие ошибаются, их многое во мне злит.
-Ты меня не злишь.
-Бешу?
-Не бесишь.
-Хочешь меня?
-Больше нет. Ты ненадежна.
-А раньше хотела, потому, что я казалась надежной?
Марико пожала плечами. Разговор у неё как-то не получался со «сверстницами», которых она была на два года старше и которых знала всего сутки. За те годы, что родители таскали её по городам. Она так и не научилась общаться с разными людьми, зная, что скоро снова переезжать.
К тому же Алину она была старше года на четыре – тут все такие умные, что прыгают через классы и Марико одна оказывается такая дылда, что в семнадцать еще со школой (будь она проклята, ънима!!!) не распрощалась…
-Скажи, Алин – а часто у вас тут на этом варном из стальной арматуры дереве мира вешаются?
-Ты будешь первой.
-Вообще-то я тебя повесить хотела. – Стала тыкать в щечку пальцами Алине Мари. И та внезапно – разомлела.
-Может, продолжите первичные ласки дома, лесбиянки хреновы?! – Завизжала тыча зонтиком в ребра Мари младшая сестра Алины, имени которой к счастью Марико не запомнила. – В восемь мультик начинается!
-Ты допускаешь зомбирование сестры посредством NHK-вещания?
-Она не на восток, а на запад ориентирована. Дисней у неё начинается.
-А разве они не под запретом?
-У нас спутник.
-Не боитесь?
-Чего?
-Ювенальной юстиции. Скажут – плохо с ребенком обращаетесь, развращаете сознание дитя тухлым западным миром, с которым скоро война. И отберут сестренку в пользу экспериментального детдома?
-Это ты после общения с братом такая?
-А ты его знаешь?
-Он знаменит, в каком-то смысле.
-Да ну? Никогда бы не подумала.
-Ты плохо врешь, Марико. Я думаю – ты втайне гордишься им. Или еще чего…
-Чего?
-Ну, ты поняла.
-Нет.
-Это делается вот так. – Показала Алина.
-Я знаю, как это делается.
-Сомневаюсь. Если только в теории.
-На практике слегка знаю.
-Ого. А медицинская карточка у тебя есть?
-Чего?
-Восточного образца, свежая.
-Ты без прививок к себе домой не приглашаешь?
-По-моему разговор затягивается – так есть?
-Конечно.
-Дашь взглянуть?
-Ты со мной спать собралась, Алина?
-Пока раздумываю, но у нас дом похож на крепость, есть даже бункер под ним.
-На случай воны? А, это же теперь модно.
-Ну, раз у нас второй раз холодная война начинается – что поделаешь.
-Ясно. – Марико протянула Алине карточку. Та её внимательно изучила и вернула обратно. Марико казалось, что Алина получает какое-то утонченное удовольствие от всего этого.
-Алина, у тебя большая семья?
-Пять братьев, но трое в армии – одного вообще на японские острова в часть забросило.
-Понятненько. Тебе приходится либо получать тайное удовольствие от обыденного общения, либо вешаться. Приспособилась? Тебя больно били, если ты молчала поначалу? Ну – все за столом, общаются, а ты как бука мочишь.
-Мне нравится общаться.
-В этом есть что-то интересное – в простых разговорах.
-Я веду не только простые разговоры.
-Понимаю. Я скучна?
-Твой брат интересен. К тому же ты новенькая, а значит первые пару недель будешь в каком-то смысле интересна. Потом приешься, тебя поменяют как перчатки, но если ты захочешь остаться в чьей-то компании – и тебе придется быть компанейской.
-Ум. А просто найти себе интересных людей в друзья? Похожих на тебя.
-Если ты такая же как твой брат – это будет сложно. Вы умеете разговаривать, но вы не люди.
-Боже, ты в курсе, что братик вообще весь город считает за инопланетян?!
-И что? Мы первые на этой планете – вы вторые.
-Ясно. – Покачала головой, примериваясь словам и тембру голоса этой девочки, с почти уже взрослой фигуркой. Сколько ей – тринадцать-четырнадцать, или меньше? Классная особо разделяла класс на тех, кто учится быстрее своих «сокамерников» и тех – кто вровень, а потом появилась Марико, которая училась медленнее.
«Я не комплексую по этому поводу», — заметила она воображаемому собеседнику. Можно было его как-то назвать, этого идеального мальчика. Но ведь это первый шаг к раздвоению личности. Пока она просто мысленно (или вслух, когда одна) с ним разговаривает – еще ничего, но если он вдруг отвечать начнет. Впрочем, Марико могла представить себе как он будет отвечать, но легким еле заметны усилием делать ему этого не позволяла. Просто для спокойствия.
К тому же он словно опытный косплеер постоянно менял внешность, самое долгое – два года, с десяти до двенадцати лет он был похож на брата, но только внешне – такой же тонкий и похожий на замкнутую девочку паренек-технарь, у которого слегка не все дома. После образ сильно менялся.
-Идем к тебе?
-Для тебя это непривычно – бывать в гостях? – Спросила, чуть изогнув брови Алина. По голосу почувствовала?
-Наоборот – вся моя жизнь в гостях, мне непривычно бывать дома. Иногда я боюсь окончательно забыть, что я в гостях и начать вести себя как у себя дома, учитывая что я не знаю как ведут себя в своем доме, которого с моими папой и мамой – независимыми экспертами, экспертно экспертирующими недоэкспертированные военные объекты восточного союза – у меня НИКОГДА НЕ БЫЛО!
-Круто. Так быстро выпалила. Ты бывала за пределами России?
-Да. Тебе оно интересно?
-Потом расскажешь, идем. Почему боишься?
-Могу натворить дел.
-Ты себя не контролируешь? – Продолжала выпытывать что-то ну никак не связанное с вопросами Алина. Чего она по-настоящему хочет, что так смотрит?
И почему Марико с ней так напряжена – никогда ведь такого не было.
«Только не говори мне, что это любовь!», сказала она мальчику и тот чуть улыбнулся. Вот ведь зараза.
-Вход в бункер в ванной.
-Это ванная?! – Воскликнула, подавившись удивлением Марико.
-Маленькая?
-Это – не бассейн случаем?
-Там есть такие маленькие пузыречки, не знаю как они называются.
-Все ты знаешь, прост прикидываешься милой кудере, чтобы меня соблазнить.
-Да ну? – Улыбнулась потягивая сок из упаковки Алина. Она умудрилась остаться в одних трусиках и топике. – Смотри сюда. Вот тут есть под водой скрытая дверь, она не видна снаружи – вода на случай собак, так можно попасть в бункер и при обыске, тебя не найдут, дверцу практически невозможно нащупать и абсолютно невозможно увидеть снаружи, когда налита вода. От приличного обыска конечно не спасет…
-Зачем ты мне это показываешь?
-Да так. Чтобы ты расслабилась. Ты слишком напряжена. У кого ты жила раньше?
-У Линды.
-Что прямо у Линды? А почему я тебя там не видела?
-Два дня у неё, до этого тридцать минут у брата и два года у Светы.
-Кто такая Света?
-Девочка. Похожая на моего брата. Тоже не ходит в школу, одна, постоянно не выключает компьютер.
-Хиккикомори?
-Моим родителям нет до меня дела, они заняты, а я попала в аварию.
-Серьезно попала?
-Осталась жива.
-Это было классно?
-Не знаю.
-И ты с ней тоже была напряжена?
-Со Светой – нет, поначалу нет.
-А по концу?
-Я стала считать, что она лесбиянка. Я еще не выздоровела окончательно, но отец решил, что мне лучше приехать сюда, к брату.
-Поэтому ты не будешь с нами бегать?
Марико покачала головой. Бегала она отлично, но ноги и живот все еще болели, к тому же – она не собиралась себя снова калечить или пытать ради какого-то урока.
-Почему ты стала считать, что Света – лесбиянка? Вы жили только вдвоем?
-Еще её тетя приходила, Света неплохо готовила, рядом жили милые соседи и постоянно выгуливали своих псов. Даже котов – в ошейниках таких, знаешь?
-Знаю. – Бесстрастно рассматривала лицо Марико Алина.
-Вот… – Посмотрела на едва колышущуюся воду Мари. Она в ней отражалась, а Алина – нет. Сначала Мари подумала – Алина вампир, но потом поняла – она и не должна отражаться под таким углом.
Наверное…
-Вначале приходила медсестра, я сразу отказалась от сиделки. Ненавижу больницы, только месяц там пробыла.
-И два года жила со Светой?
-Полтора. Чуть больше, а что?
«Ничего», ответила Алина и покачала головой. Но этого не случилось. Вместо ответа, Алина толкнула двумя руками Марико в грудь и та плюхнулась в воду.
Вылезла. И взглянула чуть исподлобья на хозяйку. Хозхяйка-блин, в склеп свой заманила, сейчас покусает. Алина рассмеялась.
-Пошли, я найду тебе что-нибудь сухое из своей одежды. Ты у нас полненькая, да?
Марико даже не улыбнулась на такую шутку.
-Попалась… – Ткнула в её лицо Алина пальцем. – Стесняешься своей полноты?
Марико хотела было без этого обойтись, но тут что-то щелкнуло. Может она серьезно?
-Смотри!! – Стала стягивать мокрую одежду Мари, собравшись раздеться, как и Алина до нижнего белья. – Где тут жир? Я знаешь, какая худая вышла из больницы??!
-Но потом отъелась со Светкой за два года, да?
-Полтора, полтора года!
-Нельзя откормиться, сидя на попе?
-Я гуляла.
-По ночам?
-С чего ты взяла?
-Все хикки мира гуляют по ночам.
-Я не хикки. Стереотипы меня до могилы доведут.
-Ты готка?
-С чего… в общем ладно – нет.
-Нравятся могилы, склепы и вампиры?
-Нет!!
-Светы была пухленькой?
-Почти так же как ты сложена.
-Я пухленькая?
Марико послала Алину куда подальше мысленно, мотнула головой прогоняя наваждение «обычной» беседы и стала серьезно и невозмутимо щупать живот «хозяйки», как теперь мысленно младшую Бережную называла.
-Не очень. – Сглотнула Марико, тыча пальцем в вертикальную щелку пупка Алины. – Красивые пупок.
-Так с чего ты взяла, что Света была лесбиянкой? Домогалась до тебя?
-Как ты сейчас? Нет! До такого она не доходила, но мне с тобой не жить, а с ней – приходилось. В общем – слегка я с ней мысленно повздорила.
-Но ей ничего не сказала? Ты молодец. Знаешь, Мари, мне кажется, ты напряжена.
Марико посмотрела в глаза Алины. Кажется на улице они были голубыми, а тут голубовато-зеленые.
-Ты слишком резко говоришь слово «лесбиянка». – Руки Алины легли на грудь Мари и стали слегка её массировать в задумчивом ритме. – Тебе просто нужно не так остро судить о людях, стереотипы – ты сама на них сидишь. Я же слышала, как ты называла нашу классную «буч-лесбиянкой» про себя.
-Кажется, я называла её так про себя. – Убрала руки с груди Мари.
Алина оттянула трусики и посмотрела на лобок Марико.
-Мари, заросли еще так себе, но давай тебя побреем?
-Ты лесби?
-Вот и я про то – стереотипы. Ты напряжена. Это печально. – Словно по волнам плыла голосом Алина. – Тебе нужно учиться подходить к каждому человеку индивидуально, а не вешать на него клеймо. Сначала скажи себе – нравится ли он, интересно ли тебе с ним, хочешь ли ты с ним общаться. Потом – следующий шаг… Я тебе нравлюсь?
Раздался звонок в дверь.
-Тупая сестра! – Ткнула кулаком в левую грудь Марико Алина и вышла из «ванной», в которой поместился маленький бассейн.
-Эй! А меня-то за что бить!?
-За дело. – Крикнула Мари Алина. – Одевайся скорее, дура.
Это была Аврора. Ну и Викулька конечно.
Аврора окинула взглядом мокрую Марико и спросила:
-Ты спала с Алиной?
Марико поджала губы и посмотрела на Аврору так, будто хочет её съесть – приближая лицо медленно-медленно. В шутку конечно, с игривой, но настоящей чуть-чуть злобой.
-Вик. – Повернулась Аврора к маленькой. – Они с твоей сестрой перепихнулись по быстренькому в чем-то жидком, пока ты за покупками бегала.
Вика пожала плечами – она и не сомневалась, ей было все равно. А на самом деле – через сутки все окрестные школы будут знать, что Мари – лесби и спит с Алиной за одной партой.
-Ну, Аврор, какой у меня теперь мускул на лице дернулся. Давай, вытаскивай нам своего Лайтмэна.
-А я просто мысли читаю. – улыбнулась искренне сияя глазами Аврора. – А Лайтмэн просто так, нужно же как-то внимание людей отвлекать, чтобы они не подозревали в тебе телепата. На тебе пакеты, тащи их в ледяной плен.
-Сжечь ведьму, сжечь! – Вскинула миленька Вика и залилась счастливым задорным смехом, бегая в обуви вокруг стоявшей в прихожей столбом Мари. Да, живут они тут явно на западный манер.
«Да фиг с вами!», подумала Марико, «если война начнется, всем плевать станет – лесби Мари или нет, просто никого не станет – ни Мари, ни этих вот помешанных на сексе девочек»
-Что ты смотришь? – Приподняла руку с яблочным монстром Мари и посмотрела на экран.
-Третий сезон Эльфийской Песни.
-А там есть третий сезон? – Наклонилась с дивана, роняя чипсы Алина.
-В 2010м же нарисовали. Только он совсем не по манге, и к лучшему.
-Ой. – Закрыла лицо руками Марико Рей. – Ненавижу аниме – изыди!
-Да, изыди, НЕХ!!! – Сложила батоны крестом Викуля. – Хочу Черный Плащ!!! Алина, сними замок, сними! Я пароля не знаю, опять сменился. Вот козлы. Черный Плащ, помоги мне, молю тебя, спаси от произвола отца и матери!
-Тебя когда-нибудь за него посадят. Вон тринадцатилетнюю девочку отправили в детскую колонию за то, что качала американские мультики с пиратских торрентов, хочешь туда? Там все как твоя сестра – матерые лесбиянки. Они тебя подушками затискают, знаешь, что такое темная? – Аврора терла младшую сестренку Алины совсем не в тех местах, где положено тереть маленьких девочек девочкам чуть постарше и все же – в чужой дом со своим уставом не ходят, или там было про монастырь? Марико сглотнула и насилу отовралась от этой сладко тискающей друг друга парочки.
И встретилась с… зелеными глазами? Она хамелеон?
-Марико Рей ненавидит аниме? – Кокетливо прищурилась Алина.
-Я не виновата, что меня так предки обозвали в роддоме! В прошлой школе вон вообще – Металлика училась.
-Так Марико-Рей – двойное имя? То-то я смотрю у вас с Кирикой разные фамилии – решила, что наша семнадцатилетняя одиннадцатиклассница замужем и возможно уже на сносях, раз такой выпуклый животик. – Поглаживала лапкой Алина живот стоящей над ней Мари.
-Ну, ты же стерва да, стерва да, стерва – да? – Мяла руками пухлые щечки Алины Марико и та, закрыв глаза, мычала что-то невразумительное. Такая няшка…
-Да трахнитесмь уже – и вам полегчает! – Оторвалась от сериала Аврора и нагло украла у Алины чипсину.
-Ты это всем говоришь? Или только мне и Кирике и мне и Алине?
-Всем парочкам. Вы со стороны знаете, как смотритесь? Она тебя по животику трет – ты её щечки тискаешь, обе улыбаетесь как ненормальные и капаете слюней на этот зыбучий восточный ковер, толщиной с дециметр, жу-уть… Поставьте себя на мое место! Ладно… – Пожала плечами Аврора. – Пока ты тут новенькая к тебе многие липнуть будут.
-Тут есть что-то особенное?
-Только ты – так ты хочешь, чтобы я ответила? Алина не в курсе вашего с братиком бреда, и пусть остается.
-Мне казалось, ты серьезно в этот бред веришь?
-Хочу верить, интересно верить, но не верю как глупая тупая овца, которой больше заняться нечем. ХОЧУ ВЕРИТЬ! Прост потому что интересно, и только.
-Этот ковер такой дорогой?
-А-то! Тебе киллера нанять легче, чем заставить не портить его. Слюни подбери и поблагодари хозяйку, она у нас нимфоманка, как и ты.
-Ну, если как и я – то точно не нимфо, а вот насчет маниакальности – это да.
-А тебе сколько лет? – Спросила Мари Викуленку.
-Одиннадцать. – Пропищала та.
-А что ты такая маленькая. – Смерила этот метр с хвостиками Мари.
-Не знаю!
-А что ты такая глупая?
-Не знаю!! Дай пройти! – Стукнула Вика голой мокрой ножкой по подъему ноги Мари и едва не уронила с себя странную извращенную юкату.
-Ей восемь. – Ответила, проходя мимо них обмотанная в полотенце Аврора. – Идем Мари, поплаваем.
-В бассейне?
-В джакузи.
-Это самое большое джакузи, что я видела.
-Да хрен с ним, как и что оно – пошли плавать. Или ты стесняешься? Да лан, мы все там голышом с детства плескались. Я тебя этой Алине в обиду не дам.
«Ну, теперь ясно, почему вы такие», сделала широкий жест в сторону воображаемого мальчика Мари Рей. И вздохнув, побрела в олимпийского стандарта джакузи.
И через минуту вылетела голая прямо под ноги бежавшей с надувным утенком невиданного размера Вике.
-Что это было?
-Марико, ну перегнули палочку. – Показывала пальцами соприкосновение электродов Алина.
-Мари стой! – Аврора поскользнулась и едва не расквасила себе нос. Мату было.
-Девочки – я понимаю, что вы с детства дружите и все такое – но я с вами всего стуки знакома.
-Вторые пошли. – Откомментировала с воображаемыми часами в руках Вика. Она совсем не стеснялась голых девушек и своего детского дела. Разбежавшись – с полного ходу плюхнулась в бассейн, полный маленьких пузырьков и стала кричать на каком-то непонятном языке.
-Мари прости. – Чуть ли не на коленях, подползла к ней задыхавшаяся то ли от смеха, то ли от боли Аврора. За её коленками оставались маленькие кровавые пятнышки. – Ну, решила тебя Алина потискать как сестренку, а я поддержала шутку. Ты скажи – дедовщина своему воображаемому идеальном мальчику.
-А ты откуда о нем знаешь! Телепатка совсем, да?!
-Да ты сама с собой постоянно разговариваешь – вот и догадалась.
-Ты все врешь!
-Я уж думала обойдется без девичника. – Опустила руки Алина.
-А ты о чем думала, когда лезла пальцами в Святое?
-Это место у женщины святое? Будем знать.
-Ну, у девушки – да…
-Тело – храм! – Воскликнула Викулька. Ну да, она же так не похожа на свою сестру, почти с восточной внешностью. – Храм для души, трон для души!
-У вас с Викой разные матери или отцы?
-Мы родные. – Остепенилась Алина. – Просто мать у меня русская, а отец – из Ирана, но он тоже наполовину русский. Вика «удачно попала» и поэтому так выглядит.
-А ты неудачно попала?
-Паранджу надеть? – Свела глаза к носу Алина.
-А у тебя есть?
-Есть. И у матери есть. На случай гостей с родины отца.
-Шутишь?
-Показать?
-А разве детям нужно носить?
-Я – не ребенок. Таким как Ви – без понятия. Я совершенно не разбираюсь что это такое и как его надевать, просто эта штука у меня есть, но я её никогда не примеривала, даже в шутку. Я вообще не люблю перед зеркалом примеривать наряды, думала – ты похожа на меня.
-Похожа?
-С мальчиком внутри. Аврора сказала – ты такая же. Когда ты с ним разговариваешь, он тебе уже отвечает, или пока нет?
-Алин, сейчас она уйдет.
-Я не уйду! – Со слезами на глазах ответила Мари, делая жесты руками.
-Ставит защиту ото зла. Ну, берегись вампирша!
-Так Алина вампирша?
-Да, а ты не знала – она не отражается в зеркалах.
Марико в легком смятении огляделась по сторонам ища зеркала. Их не было.
-У вас в доме есть зеркала?
-Нет. – Тихо отрезала, как струну натянула Алина. – А зачем тебе такая гадость? Стареешь быстрее, призраки там всякие из них ночами вылупляются.
-Даже малюсенького нет?
-Даже в косметичке нет. И косметички нет.
-Да, я заметила по тебе. Но тебе идет.
-Я знаю. Я в салон иногда хожу, мать посоветовала. Но это перед важными событиями, так – ничем не пользуюсь.
-У вас тут строгая семья.
-Совсем наоборот – мне все можно, если я, конечно, не мешаю родителям.
-Совсем как у меня.
-Я же говорю – мы похожи.
-И я так считаю! – Подала голос, вновь залезая в эту бездну из пузырьков Аврора. Они там чем-то явно нехорошим занимались с Викой, успевая и хохотать и участвовать в разговоре. Марико автоматически взглянула на грудь Алины, впервые за то время. Как они мокрые, покрытые гусиной кожей стояли на толстенном ковре. У Алины грудь меньше, но более правильной формы. Мари не любила такие вздернутые сосочки с мандариновыми грудками, правда если их увеличить в разы – получится силиконовый монстр. Мари нравилась её грудь. Она выгнулась чуть назад и посмотрела на Алину, краснея.
Сейчас она кинется к её горлу. Но Алина вместо этого стала трогать напрягшиеся от холода соски грудей, поиграла ими, чуть-чуть – в животе у Мари стало скапливаться знакомое напряжение с привкусом сладкого шоколада, готовое вновь обратиться с внезапной томительной разрядкой в молоко.
Марико Рей, иногда, смотря на себя в зеркало, так приподнимала грудь, чуть-чуть. Она была довольно хорошо развита, хоть Мари поначалу и ошибалась при покупках в размере. А еще она интересно сочеталась с широкими плечами и узкой талией. Марико редко всерьез интересовалась своим телом, хватало других «забот», которых кроме неё смой мало, кто бы понял. Она была довольна своей грудью – наверное, это было странно, или у неё складывалось ненормальное мнение о вечно недовольных своим телом и размерами представительницах пола, который был для Марико лишь наполовину её.
-Ну же, поцелуй их.
Аккуратно коснувшись губами, Алина поцеловала левый сосок. Приятная волна пробежала по спине Рей.
-Я пошла одеваться. – Развернувшись, она побежала совсем не в ту комнату, где была её одежда – а куда-то наверх, по лестнице винтовой, попав в чью-то спальню. Наверное – матери Алины, судя по зеркалу и косметичке.
Следом вошла Алина. Совсем не запыхалась, почти не дыша, рей не видела, чтобы вздымалась её грудь или дышал живот. Она оглянулась на зеркало и следом туда посмотрела Алина.
Алина отражалась в зеркале как обычная девочка.
-Ты, правда, в это веришь?
-Не знаю. Может это у вас как у акул, или дельфинов.
-А что с ними не так? – пропустила мимо ушей «у вас» Алина.
-Они дышат усилием воли. Хотят дышать – дышат, не хотят или забылись – не дышат. Поэтому никогда не спят и всегда в движении. А у людей не так, мы делаем это автоматом. Может и вы – хотите отражаться – отражаетесь, хотите – нет, но всегда усилие воли для этого сознательно прикладываете, а забудетесь – и бессознательно перестанете отражаться.
-Тебе это брат рассказал? Что еще он тебе рассказывал? – Обняла за талию Марико Алина и поцеловала с удовольствием в губы. Мари чувствовала желание – её, Алины – оно было максимальным сейчас.
-Прости! – Выставила она вперед обе руки и высвободилась. – Я не лесбиянка.
Алина наотмашь ударила по лицу, оставив звезды в глазах и непонимание. Но обиды на лице Алины Мари не видела. Она все так же стояла и смотрела с интересом.
-Так легче?
-Я не фанатка БДСМ.
-Это означает – тебе не нравится, когда тебя бьют? Зачем тогда приехала в этот город?
-Что с ним не так?
-С ним? Город как город. Люди обычные как обычно, дети и подростки странные – как обычно.
-Кто ты?
-Я – ребенок. Подросток теперь.
-Ты издеваешься надо мной?
-Сейчас без интереса, хотя иногда хочется тебя позлюкать. Мне все равно, кем ты меня считаешь, ребенком я толком никогда не была, не успела побывать – завидую даже Вике…
И сейчас мне пора вступать во взрослую жизнь.
-Сколько тебе лет?
-Я же отвечала на этот вопрос. Тринадцать, наверное – я не помню.
-Не помнишь легенду?
-Да ладно-ладно – замахала рукой на Мари Алина. – У нас в школе половина детей младших классов умнее, взрослее и интереснее, уникальнее меня. Я самая простая, могу даже скучной стать – но ты ведь уйдешь тогда. Так что – мы это сделаем у матери в комнате или ты сучка больше сюда никогда не явишься?
-Я обидела тебя?
-Нет, я просто устала. Тебя редко называют сучкой?
-В твоих устах было неожиданно, но обиды почему-то не почувствовала. Ни своей – ни твоей.
-Это интонация. И взгляд. Ты просто понимаешь, что отношение к тебе не изменилось, а слова не имеют значения. Я могу даже ничего не говорить – просто сидеть рядом с тобой, взяв тебя за руку и касаясь сосками твоих грудей. Давай просто так посидим, ладно?
-Но ты не хочешь, чтобы я сюда больше приходила?
-Мы можем общаться в школе. Просто я к себе домой приглашаю только для одного. Это не значит, что я не хочу с тобой общаться. Просто я не люблю заниматься этим где-то еще, черт его знает где. И дома особо не хочу появляться. Поэтому если ты сейчас откажешься – больше домой я тебя не приглашу.
-Домашнее котэ?
-Пожалуй. Но рвусь наружу.
-Это нормально.
-Спасибо. – Трогая грудь, процедила Алина. Она все еще не отказалась от мысли сделать это – Мари снова убрала её руку с груди. – Но психолог у нас я, а не ты.
Она не решалась начинать.
Марико обняла девушку – мокрую и такую приятно пахнущую, прижала к себе и зашептала на ухо. Тихо-тихо…
-Я всегда чувствовала себя взрослее, чем другие дети. Наверное, в двенадцать я и то была взрослее, чем сейчас, наверное, сейчас я веду себя почти как ребенок. Но когда я приехала в ваш город – я сразу почувствовала что-то необычное. Не во всех, в некоторых из детей.
-Во мне тоже?
-В тебе почти ничего, ты почти такая же как я. Поэтому я не боюсь спрашивать тебя. Что тут творится?
-То же, что и везде. Отцепись.
Алина укусила руку Мари и отодвинулась от неё на пару сантиметров, но вставать не стала, смотрела на свое отражение в огромном зеркале в полстены.
-Я не люблю, — сказала она тихо, — когда поступают так, как поступила ты сейчас.
-Как – так?
-Когда прикинувшись, что хотят близости – пытаются задавать вопросы. Ты понимаешь – мне до лампочки, что ты там с братом напридумывали о нас. Нашем городе – просто то, на что решаюсь я – важное, я собралась к тебе прижаться… и… а ты все испортила, больше я так не смогу. А ты скажешь, что я обиделась.
-Я не скажу, что ты обиделась. Я даже рада, что у нас ничего не вышло.
Лицо Алины чуть-чуть дернулось.
-Я ведь и убить могу в таком состоянии. – Прошептала она с яростью. – Вон ножницы лежат – воткну их тебе в твой пупок. Не в сердце, у тебя же ко мне ничего нет. Просто не хочу, чтобы, такие как ты размножались. Я тебе яичники вырву, мразь…
И она заплакала. А Мари принялась её утешать. Алина больше не ругалась, не она расслабилась и просто лежала у Марико на коленях.

-Ну и семейка. – Пробормотала под нос Марико, выйдя к воротам, и посмотрела на небо. Ясное – ни одного облачка. И уже третий день. Куда они все подевались?

Мы продолжаем выкладывать отрывки…

-На этой улице есть инсула, он такой, – показывает. – Слегка выгнутый и вот так, — делает жесты руками.
-Выгнутый дом да? Насколько?
Парень, сидевший спереди, взял карандаш и в несколько быстрых штрихов изобразил странную конструкцию на листе бумаги. Кроме них четверых в этой комнате были еще: шкаф, стол и два кресла.
Шкаф старинный красного дерева и полки с книгами, которые давно уже никто не брал с его полок.
Стол, не меньше ста лет, настолько исцарапанный, словно кто-то получал удовольствие в издевательстве над антиквариатом.
Вся комната, а на самом деле подвал жилого здания освещалась из одного единственного такого же старинного газового светильника на стене. Электрического освещения не было, если не считать экранов ноутбуков что были асинхронно расставлены на столе.
Кучи проводов по полу и углам комнаты – wifiадаптеры не использовались сознательно – кому-то не хотелось забивать себе голову шифровкой данных, и этот таинственный кто-то просто использовал старые методы.
Старое – ведь самое надежное!
Вдвойне – во-первых, проверено временем, во-вторых, так как все перешли на новые стандарты, использование старых автоматически поднимает уровень защиты.
Это элементарно – но далеко не каждый это понимает.
Несмотря на странные жесты, поведение и тем более слова парня помешанным он не казался.
По крайней мере, сейчас. Хотя…
Временами на него действительно находило.
Кенкет на стене давал весьма неровный свет, тени слегка двигались, казалось – они настолько же живые, как и собравшиеся в комнате.
На экране одной машины мерцала заставка с одним единственным словом – Соффиона.
Девушка напротив – откинулась в кресле покрытым красной кожей и видимо спала. Ресницы слегка вздрагивали – она видела сны.
Сны видели её. Она искала там здание, что они нашли. Ей придется заниматься этим в одиночестве. Она почти всегда работала одна.
-Со… фи?
-Она, молча, не открывая глаз, повернулась к говорящей. Та улыбалась и смотрела прямо ей в лицо.
-Ты скоро?
-Уже нашла. Он действительно странный.
И открыла свои карие глаза.
Она взяла веревку, надела страховочную беседку и обмотала живот и бедра ей. Шли вдвоем. В этот раз она не будет одна.
У канала сидела девушка, почти девочка. Она разложила вокруг себя книги, картины, рисунки, рядом стоял мольберт, вокруг было столько всего – словно она жила здесь. Венцом был нетбук и еще какая-то странная, по-видимому, самодельная штуковина. Явно с электрононесущей начинкой из силикона пополам с германием. На девушке были наушники. Все-таки венцом композиции была она сама – точнее её полностью отсутствующее выражение лица и взгляд из-под ресниц на воды канала. Там плыла одинокая гондольера.
Софи остановилась и смотрела на неё полминуты, девушка-подросток её не замечала. Постояв так и окинув быстрым взглядом всю улицу, побежала догонять свою подругу. Она была в плаще на практически голое тело, помимо той прочной парашютной стропы, что вилась по телу, были еще оттопыренные карманы всякой всячины.
Если бы её остановили в таком виде – очень удивились бы стражи закона, увидев, что же на самом деле было в этих огромных карманах плаща.
-Розионе не спеши…
«Розионе с улицы моих воспоминаний…»
-Знаешь, я всегда хотела тебе сказать…
-Тарам-тарам там там… — прервала её Розионе. – Там тарам тарарам, тарарам… тарарам… тарарам.… Это очень грустно тарарам, звучит сейчас во мне. Вот тут. – Девушка, быстро подбежав, схватила руку подруги и прижала к голой груди.
-Почему? – Удивилась Софи, как всегда спокойно. – Что в тебе играет так траурно? Неужто – сердце? Оно болит? – Укоризненно покачала головой девушка. – Тогда пора лечить, твое сердце, ведь оно… — Внезапно всплеснув руками, она развернулась и потянула ту за собой. – Сюда, смотри, вон видишь эти часы, больше века назад мой прапрадед их сделал, а видишь тот дом, его строили мои предки, а архитектором этого квартала, по легенде был основатель нашей династии. Тут все мое, город – моя семья, и ты в нем – как у меня дома! Не нужно быть чужой!
Софи приблизила лицо вплотную к Розионе. Закусив губу, смотрела на неё изучающим взглядом исподлобья, в глазах горело нечто.
Я всегда просыпаюсь от вещей толчком сердца. Как ударом. В этот раз были каминная решетка, на которую смотрели её глаза и столешница – гладкая, с двумя царапинами, которой касалась её рука.
«Мар-р-ри’я!» — выли огненные муравьи. «Мар-ри’я-йа-йА’!» — доносилось из живота девушки, лежащей в кресле у камина. Огни, искры, в открытых нараспашку едва живых глазах плясали дьявольские огоньки. В огне сгорали мысли цвета яда. В душе росла цветком кисельная вода. Мария ночевала рядом, в воде дышала и в огне жила.
Губы слегка потрескались, их бы смочить. В рот взять мокрою нежность и утолить, себя утолить. Мария приподнялась одним движением тела с кресла и повернула голову наверх и назад.
За спиной стояла девочка. В руках сжимала плюшевого медвежонка. Тонкая, даже в свете огня камина видны ребрышки. Волосы отсвечивают тьмой, маленький нос, тонкий рот, открытые, не моргающие глаза. Мария смотрит на себя.
Однажды она горела. В доме был пожар, дышать стало нельзя. Когда она залезла в шкаф, начали рушиться балки перекрытий. Через пять минут она видела сиреневую тьму, через десять – шкаф начал трястись, мгновение или вечность спустя – он открылся.
Там был стол, на потолке, вокруг не стулья свисали гроздьями вниз, а на полу лежали разбитые люстры. У стены стоял крест, на нем висела девушка без одежды. Тонкими полосками с неё сдирали кожу. Мария узнала свою сестру. Мария не хотела смотреть на существо делавшее это. Не хотела, не хотела, всеми силами пыталась не смотреть, уйти. Но что-то не пускало, в тот миг не понимая что, она взглянула в эту белую тварь, в её лицо… без глаз…
Щипцы схватили сосок, и стали отрывать кожу от мяса. Сестра, Софи…
София висела в воздухе обнаженная, а Мария смотрела, как эта тварь ростом два с лишним метра, похожая на раздувшуюся личинку червя в образе человека выдергивает ей соски. У Софьи не было глаз.
-Что это? – Спросила маленькая Мария. Она сделала шаг назад, другой назад, бежать было подлостью, но шаг, всего-то шаг назад.
-Что же это?! – Она закрыла рот руками, ей показалось, что тварь услышит звуки, всхлипы. Но та занималась своим делом. А Софья извивалась, как запеленованный младенец.
Изо рта сестры текла густая слюна, по подбородку, шее, груди, ранам в тех местах, где раньше были соски, пузырилась кровавыми сгустками и текла себе дальше.
Было спокойно, вокруг тишина, ни звука, только движения, вызывающие тошноту. Мария сделала еще шаг назад. Тварь прекратила свое занятие, вытащила из-за пояса разделочный нож и медленно замахнулась.
-Нет!!! – Закричала Мария, делая неуверенный шаг вперед. Удар, с хрустом тесак вошел в горло, потоки крови залили груди, живот, ниже, все ниже и ниже, казалось это картина, на которую вылили ведро масляной краски. Девочка шаталась, нечаянно взглянув вниз, она увидела пятна, огромные пятна крови, расползавшиеся под ней.
Промеж ног капало, сначала медленно, затем целыми ручьями, потеками, сначала с перерывами на капли, а потом потекло…
Мари пыталась плакать, но в глазах стоял сухой пепел. А между ног было мокро, как никогда, в горле противно как никогда, в душе гадко как никогда, но страх куда-то ушел. Исчез, растворился.
Мария села на колени и задрала юбку. Стягивая трусики, морщилась, она забыла про сестру, про эту тварь и пожар. Внутри все горело и болело, она сосредоточилась на себе. Сняв джемпер, сняв все. Вытерла себя одеждой, не понимая в чем причина, и откуда столько крови.
-Все не настоящее. – Сказала девочка себе. – Я не тут, я горю в шкафу.
Когда она снова взглянула на стену, там, на кресте висел кусок мяса с обрубленными руками и ногами. Весь покрытый засохшей кровью, рядом стояла огромная корзина, оттуда торчали пальцы…
Мария подошла к ней и заглянула туда, как заглядывала в иных снах. Нагнулась, вынула из ведра голову сестры. Глаз не было. Она прижала её к груди, потом, испугавшись на мгновение, что кто-то это увидит и, преодолев и этот страх – поцеловала в губы.
Сестра молчала. Губы её были кислые, слегка горчили, слегка соленые, но это были губы сестры…
Мария гладила волосы, длинные нежные пряди, забыв обо всем на свете. Голова была тяжелая, приходилось сильно прижимать её левой рукой к животу, та быстро устала и Мария сменила руку – гладила теперь левой. Во сне было спокойно, Софи была с ней.
Она еще что-то делала в том странном и страшном сне с головой сестры, о чем никому не расскажет. Наигравшись, чувствуя себя совсем уничтоженной непонятными желаниями души и тела, Мария не захотела класть голову обратно, а взяла её с собой. Чтобы удобнее было нести – схватила за волосы, стянув их в тугой пучок.
Она нашла тесак Личинки Палача в конце коридора полного запертых горячих дверей. Пытаясь притронуться к медным ручкам, девочка обжигалась. Когда дошла до конца, на коже шли волдыри.
-Они пройдут, — сказала себе Мария, — это сонные волдыри, я просто устала. Голова с глухим звуком упала из расслабленной руки и покатилась. Мария посмотрела на свою правую руку – ту свело судорогой, все мышцы.
Вот так сон, — решила она, — в этом сне мне так плохо и больно, словно все по-настоящему.
Мария решила взять голову с собой. А вдруг это не сон? Вдруг мир просто взял и сгорел, пока она пряталась в шкафу и теперь тот самый Страшный Суд, про который она читала в книжке, той, что приносила мамина сестра. Мир сестер, все в мире – сестры! – Думала Мария. – Все сестры в этом мире, только я теперь одна.
Она наклонилась и подняла голову левой рукой.
На следующем повороте была еще одна запертая дверь. Девочка, подумав секунду, со всей силы пнула её ногой. Со скрипом, дверь отворилась.
Света не было вообще, на улицах горели автомобили. Идя голышом с головой сестры в руке, Мария думала – а куда вообще она направляется?
Она споткнулась и упала, голова снова покатилась по земле. Марии стало обидно и горько, ведь теперь она была совсем не красивой! Вокруг все горело. Ноги ступали по битому стеклу. Мария подняла левую ногу, балансируя на правой. Полосатые гетры на стопе окрашивались кровью. Черные и белые полоски станут черными и красными.
Мария из последних сил сжимала тонкими ручками, ставшую совсем тяжелой вдруг голову сестры. Слезы хотели появиться, но слишком сухие были глаза. Потом рука разжалась. Голова упала на стекло. Девочка подняла вверх голову и закричала.
Вокруг не было тел. Когда маленькая Мария добралась до конца улицы – поняла, почему. Вороны висели мертвыми гроздьями на проводах, те были как-то хитроумно завязаны в двойные узлы. А прямо посреди…
Мария стала пятиться.
Она не могла кричать – ангина резала горло, вся кожа зудела и горела. Мария развернулась и побежала. До следующего угла, где снова увидела…
И снова бежала. Девочка, потерявшая из-за слабости своей голову сестры, нашла проход между домами и стала туда тискаться. Ей казалось, что он сжимается и сейчас раздавит её, но она сказала себе – все это сон – и стала идти смелее.
Это мой сон! – Мария содрав кожу, вылезла на соседнюю параллельную улицу, где была пустая площадь, напротив библиотеки. Ручки были холодные. Мария зашла внутрь, её бил озноб.
Это очень странный сон, — думала она, разглядывая голые стены, — когда же я проснусь?
Мария открыла дверь в читальный зал. Книг не было, на полках лежали… Мария наклонила голову, ей ничего уже больше не хотелось. Внутри полыхала лихорадка. Она прижалась спиной к двери и стала сползать на пол. Укрыла глаза руками и начала вздрагивать всем телом, пытаясь, снова и снова стараясь заплакать, чтобы облегчиться. Снять с себя эту боль.
-Сестра, — шептала она, повторяя вновь и вновь, — сестренка…
Мария услышала шум и подняла голову. Спокойно и размеренно к ней шла Личинка Палача. Завизжав, Мария закрылась. Её схватили за горло.
Моя очередь? – Подумала девочка, пытаясь ногами отпихнуть монстра. – Я не могу, ведь это мой сон!
-Уйди! – Кричала она. – Прочь! Ну же!
Она попыталась его укусить и воткнула зубы в тошнотворный пергамент. Личинка Палача тащила Марию через все здание, на улицу, туда, куда она ни за что не хотела – на площадь, к столбу. Подняв над головой, насадила на металлический стержень.
Мария кричала, била ногами воздух и пыталась скорее проснуться. Было больно так, как, наверное, тогда сестре. В животе ломалось что-то. Мария чувствовала – это конец, её покалечили слишком сильно!
Уйти, — думала она, — я хочу скорее уйти отсюда, как угодно, только скорее! Я не смогу утерпеть такое, это должно прекратиться! Мамочка, кто-нибудь помогите скорее уйти!
А стержень проникал все глубже, прошил насквозь живот, вспоров его, и оказался в груди. Это была не боль уже, а странная сверлящая тошнота, на гране потери сознания.
Тварь подняла зубило и приставила его к глазу Марии. Девочка билась, раня себя об металл и не замечая ничего на свете. Удар! Зубило вошло в левый глаз.
Мутная пелена боли взорвалась перед ней, искрясь фиолетовыми искрами.
-Кха, кха… — хрипела Мария, не понимая больше уже ничего. Изо рта и из пустой глазницы текла кровь, черные потоки по всему телу, светлее – по бедрам, икрам и ступням. Оставшийся правый глаз не хотел закрываться, только дергался и дрожал, распахнутый, смотрел на Личинку.
Та медлила, рассматривая девочку своими вырванными глазами, принюхиваясь к запаху свежей, в который раз свежей крови на площади тел. Постояв еще минуту под звуки капающей детской крови, тварь стала выковыривать глаз толстыми пальцами.
Внезапно появились еще потеки крови, на этот раз на груди у монстра, быстро расползаясь и множась, они словно паутина рассекли его тушу. Тварь не ревела, она не обращала внимания на боль и пыталась достать глаз девочки из глазницы, приглянулся он ей, наверное. Так же беззвучно тело существа разрезало на множество частей.
Веревка упала на окровавленную землю.
Когда Мария открыла глаз, в комнате летали фиолетовые тени. К губам легло что-то теплое.
-Соси, это поможет. – Сказал приятный женский голос, грудной и слегка бархатный. Губы маленькой Марии схватились за теплый сосок женской груди.
-Кусай, не бойся дитя. – Сказали ей и она послушалась. Молоко было вкуснейшим на свете лакомством! Мария попыталась открыть второй глаз, и вроде он слегка зашевелился. С трудом приподняв правую руку, она ощупала его. Глаз был целым!
-Лежи. – Рука, теплая, как и грудь, легла на пальцы девочки и, стиснув, уложила их рядом с бедром. Мария лежала голая, под теплым одеялом. Край приподнялся, и под него залезло горячее женское тело.
-Как вас зовут? – Спросила из приличия девочка, странности после всего произошедшего в том, что с ней хотят спать так близко, она не ощущала.
-Розионе. – Шепнули ей губы на ухо. – Можешь называть меня Розой.
-Вы подруга моей сестры? – Спросила Мария. Губы поцеловали её нос, верхнюю губу, потом нижнюю, спустились к шее, затем её со всей силой вдруг прижали к себе.
-Зачем? – тихо шепнула девочка.
-Тише лежи, иначе опять провалиться можешь, успеешь.
-Куда? – Спросила девочка.
-В место по имени Ад. – Ответили ей совершенно серьезно.
-Где моя сестра? – Дернулась телом и сразу почувствовала, как все фиолетовые тени закружились, в голову ударило тошнотой, целый глазик прострелило та-ак!
-Погибла. – Ответили ей теплые губы, целуя шею. – А ты хотела сгореть за неё. Почему?
-В шкафу… — вымолвила Мария. Ей стало страшно и больно. – Просните меня! – Закричала она, пытаясь подняться. Её губы закрыла теплая ладонь.
-Ты не спишь. Не кричи, я второй раз не смогу тебя оттуда вытаскивать. Ты спряталась в шкаф, когда почувствовала смерть сестры, мать нашла там тебя, но когда дотронулась до тебя, упала без памяти, сейчас она в больнице, жива, врачи сказали, что у неё был инсульт. И он случился из-за тебя. – Все так же шептали мягко губы, каждую секунду касаясь её кожи.
-Неправда! – Всхлипнула девочка. – Я не могла.
-Я не знаю. Как-то смогла уйти туда, и едва не убила маму. Прости за все и тихо лежи, не кричи и не бейся, иначе я отпущу, и ты снова там окажешься.
-Не отпускай. – Сказала тихо Мария. – Держи меня крепче. Я видела сестру…
Маленькая Мария поняла, что видела изнанку мира, а значит, знает его весь, до самой сердцевины косточки. Её тошнило.
Прошли одиннадцать лет, чуть больше того, что она прожила до первого знакомства со своим адом.
Однажды Мария приехала в город на восточном побережье Австралии. В нем было сухо, и трудно глотать. На автостоянке её машину скормила механическая страховка такой же металлической на вид девушке, которая куском металла, выделявшим чернила, расписалась на платковом бланке, не отторгавшем чернила как прочие.
На носу у Марии были зеркальные очки, что когда-то носил её отец, огромные, в пол лица, такие до сих пор были популярны у местной полиции. Еще одна старая вещь – посеребренная бензиновая зажигалка – лежала в нагрудном кармане рубашки тонкой и завязанной на талии. Живот загорал, полная грудь дышала, бедра не жали джинсам, те не жаловались на тонкую фигуру полногрудой Марии Гасай.
Кактус смотрел на неё своими иголками.
-Земляк. – Спросила она риторически. Кактус молчал всеми своими иглами испаряя влагу по чуть-чуть.
Что-то шевельнулось в Марии.
Небо было слишком голубым, почти черным. До города всего ничего, но идти не хотелось.
Что-то вспомнилось, если не разуму, то телу.
Нечто старое, и впрочем – хорошее. Внутри защемило мышцы сердца, удары стали аритмичными, грудь переполнялась кровью, соски твердели, живот напрягся, влажное лоно потекло. Мария стояла посреди улицы, забыв обо всем – зачем она здесь и что нужно делать и что будет, если она опоздает…
Мария не была фригидной, но она редко занималась любовью, причем чаще всего сама с собой, еще реже испытывала удовольствие от неё. Но было одно «но»… В моменты, подобные этому, когда память стирала грань между прошлым и настоящим, временами приоткрывая и будущее, когда Мария могла чувствовать запахи тех позабытых до поры дней, свои тогдашние чувства…
Это было удовольствие, которое не сравнить ни с чем в жизни. Иногда Мария думала, что ущербна, потому что так и не смогла найти и полюбить. Впрочем, можно было гордиться этим, если захочется…
Она сняла очки и сунула их в левый карман джинсов. Наклонила голову вбок, и так и осталась стоять посреди проезжей части. Что-то менялось, показавшись и махнув приветливо хвостиком, убегало, виляя в норы памяти, чтобы моргнуть мордой зверя из самого неожиданного места.
Тишина. Вокруг никого. Люди, шедшие к своей машине, поглядывая каждую секунду на странно вставшую на дороге девушку, значили чуть меньше, чем ничто.
-Подбросить? – Осмелился один.
Второй, уже из машины, подавал ей знаки. Зазвучала музыка – он крутил ручку громкости, разворачивая старый седан. Такие только в Австралии-то и остались не на свалках или музеях или в перебранном виде – частных коллекциях. Девушка смотрела застывшим взглядом слегка напряженных и должно быть заводящих эту парочку глаз на машину. Металл блестел.
-Не мешай… мне… — Прошептали её губы, но парни конечно не услышали. Они остановились рядом с ней и белобрысый высунулся на полкорпуса. Он улыбнулся, и слегка затормозив, словно это было все-таки чересчур даже для него, дал ей пятерней по заднице.
Машина слегка качнулась в обратную сторону. Мария словно в приятном трансе улыбнулась им, она чувствовала все, что происходит вокруг, как бьются их сердца и как ползет змея, пытаясь скорее укрыться от жары в норе, которую разделит с бурым скорпионом. Как вдалеке едет тяжелый транспорт, и его пытаются обогнать две легковушки, как неправильно и сбивчиво работает двигатель машины этих двоих. Только одного она уже не слышит – себя, того чувства, что возникнув на мгновение, сразу же ушло.
-Конечно. – Улыбается Мария, размеренным движением отправляя свое тело на заднее сиденье открытого автомобиля. На первом же углу, они угощали Марию, загружая багажник спиртным и о чем-то долго калякая с заправлявшим машину пареньком лет пятнадцати. Тот мельком взглянул на Марию, перебравшуюся на переднее сиденье и уснувшую с открытыми глазами. Очки её лежали в кармане. Паренек старательно делал вид, что в упор не видит труп наркотки в машине.
Улыбчивый блондин тер её бедро, успевая просекать все вокруг, управлять машиной и трещать без умолку. Второй смотрел то на него, то на неё, хмурился, под конец заснул, погрузившись во сны нагретого кожаного сиденья.
Когда они приехали, и девушку разбудили, первое, что она увидела, как в замедленном кино были дети, раскачивающиеся на качелях. Вверх – вниз, мальчик и девочка, у паренька была смешная прическа, должно быть мода, он ужасно походит на пацанку. Он смеялся, девочка визжала, они вместе закрывали глаза, когда касались земли ногами. Обычные качели. Мария прищурилась, в глазах двоилось. Перед ней мерцали блики, как у камеры в руках опытного оператора: когда нужно – появляется ностальгия в кадре.
Рядом на земле валялась обертка от мороженного. Зрачки Марии стали расширяться. Настроение меланхолии не отпускало мир существа с именем Мария. Когда парни вышли из машины, девушка все еще лежала, расслабившись и устремив расширенные зрачки глаз к свету. Такие зрачки бывают у кота в полной темноте.
-Что это с ней? Она ничего не принимала из сумочки?
-У неё не было сумочки, — ответил белобрысый пожимая плечами. Второй закурил, оглядываясь не смеющихся детей, он, конечно, не видел упавшего мороженного.
Марию взяли на руки и потащили в дом. В прихожей было грязно, но эта особенная грязь ударила слабым удовольствием по девушке. Она встала на пол и огляделась. Кругом царил бардак, деревянные стены двухэтажного дома требовали ремонта, из кухни доносились звуки радио, мух не было, как и тараканов и прочей живности. Мария всегда чувствовала жизнь. Тут не было ничего, даже комаров за штукатуркой, спящих в своих особых колыбелях. Все дерево было не покрашенным!
Она прошла на кухню, вывернула громкость радио до нуля, затем скинув легкие кроссовки, прошла по старой деревянной, изъеденной в губку лестнице наверх.
-Тут грязно, зря обувь сняла.
Она не ответила.
-Слушай, это не наш дом, просто покат тормознулись тут! – Закричал из кухни белобрысый, он вскрыл бутылку теплого пива.
-Тормознулись? – Шепнул ему брюнет. Оба тихо рассмеялись. Блондин расстегнул рубашку и, перевернув теплое пиво, воткнул его в кадку с чахлым лимоном. Лимон не возражал. Со второго этажа донесся грохот, оба кинулись туда – блондин чуть ли не бегом, второй, раздеваясь, медленно за ним.
Мария опрокинула шкаф, разлила воду из старой бутыли стеклянной (когда-то в ней хранили кислоту) и выбила оба окна во двор, которые были заколочены досками. Теперь стояла, уперев руки в бока, и рассматривала помещение. Взгляд девушки скользнул по игравшим во дворе детям.
-Меня звать Джимом, а этого тормоза – Род. – Начал было белобрысый, Мария его прервала, спросив про веревку первый раз.
-Зачем? Любишь связанной лежать?
-Да. – Ответила девушка, подумав секунду. – Так лучше для меня. – Добавила она.
-Наручники подойдут? – Спросил блондин, закуривая правой рукой, левой он достал из кармана браслеты.
Девушка следила за его руками, словно тот был фокусником, работавшим в балагане, и за деньги обдуривая прихожан соседней церкви.
-Нет. Нужна веревка.
Блондин пожал плечами и затянулся. Зрачки Марии сузились до точек, она смотрела на горящий огонек сигареты, слегка покачиваясь на пятках. Потом раскинула рук и упала навзничь.
-Она точно чем-то закинулась. – Тихо сказал тот, кого звали Род, рассматривая лежащую на полу Марию. Тело девушки покрывалось холодным потом, зрачки то сужались, то расширялись, полная грудь вздымалась при каждом вздохе, сквозь мокрую рубашку отчетливо торчали соски.
-У тебя хоть презерватив есть? А-то я…
Блондин показал ему два пальца, а затем приложил палец к губам. Подошел к окну. Выглянул.
На игравших на качелях детей лаяла, оскалив зубы чья-то собака, на ней был противо блошиный ошейник, зубы торчали так, словно она ими только что-то кого-то загрызла насмерть, подавившись и отравившись при этом. Пена шла изо рта. Хозяина поблизости не было. Вдалеке звучала приглушенная сирена, изменив тональность, она еще пару раз взвизгнула и смолкла.
-Тащи. – Сказал блондин. Род бегом кинулся вниз, отскакивая от стен как резиновый балдеющий шарик.
Табуретка была перевернута, пока Род перетягивал себе руку жгутом, Джим смешивал в ложке крэк. Глаза его отчего-то были грустными. У Рода тоже не было улыбки на лице. Мария громко дышала, аритмично, глаза её по-прежнему были открыты.
-Ей?
-Представится еще.
Марию затащили на ковер, подложили под голову и таз подушки. Род начал аккуратно расстегивать её рубашку, Джим достал ножик бабочку и срезал все пуговицы.
-Они ей больше не понадобятся, друг, девочки должны ходить… ходить… вообще-то они должны лежать пай девочками. – Закончил он свою дрожащую от предвкушения мысль. Расстегнул ширинку и достал дрожащий член, в свете заходящего багрового солнца его глаза сверкали. Хрустнул костяшками пальцев.
-Ну, с Богом!
-Да отведет он от нас всяку напасть венерическую… — Род шутливо перекрестился, его член достигал почти двадцати пяти сантиметров и тоже пульсировал. Оба были под кайфом и на взводе. Дальше просто рвали на ней одежду, слегка повизгивая и ухмыляясь словно черти. Приподняли – Джим залез под девушку, а Род оказался сверху. Два члена упрямо терлись о промежность Марии.
-Слушай, ты прикинь… анекдот… — Заявил Род. – Она целка. Схватит груди девушки руками, сжав их так, что они налились кровью между пальцами, он, не выпуская сигарету изо рта, стал давить между ног Марии.
-Вих-ву! – Закричал Джим и, сделав упор ногами в пол, за пару толчков вошел до упора в анус Марии. Следом за ним в лоно девушки погрузился член Рода, он вошел наполовину и уперся в шейку матки.
-Вот те на! – Заметил Род и, вынув его, всадил снова. Мария откинулась на спину, глаза почти закатились, рот открылся, вязкая слюна изо рта заливала левый глаз. Но это уже не могло помешать двум парням получить удовольствие по полной! Джим и Род старались изо всех сил, с каждым парным толчком они все дальше сдвигали Марию с ковра. За тазом девушки оставался кровавый след.
Я теку, — подумала Мария, рассматривая окровавленные пальцы. – Так быстро? Времени мало.
Девушка смотрела из окна на то место, где только что качались дети. Теперь там росла жуткая трава. Мария обернулась, она не видела себя и того, что происходило в комнате, зато чувствовала, как меняется её тело – жар поднимался от живота к груди. Она была на втором этаже старого деревянного дома. Схватила руками горячую раму окна.
Оттолкнувшись, Мария бросилась к земле. Увязла в ней по колено, пришлось сделать упор на руки, чтобы вытащить из плотной почвы ноги. Поняв, что в спешке забыла про самое главное, Мария стала раздеваться, она оставила на месте всю одежду, сохранив только три предмета – очки, зажигалку и дымящуюся сигарету, зажатую в кулак, чтобы не погасла от случайного ветерка. Очки надела, сигарету оставила в левом кулаке, засунула зажигалку во влагалище и принялась рвать одежду на тонкие полоски, помогая себе зубами, как могла. Время быстро утекало в щелку ночи.
Трава обнаружила её и стала расти наизнанку земли. К тому моменту, как над поверхностью показались первые беловатые корни, у девушки в руках была хоть какая-то веревка.
А раньше считали, при переливании крови увеличивается продолжительность жизни, — заметила Мария, вдыхая в веревку жизнь. Сигарета еще дымилась, когда облако дыма заструилось вдоль волокон.
-Поехали! – Закричала девушка, нанося хлесткий удар траве. В доме через улицу закричала пронзительно девочка. Из рассеченной травы брызнула кровь. Брызги крови текли и нервно стекались, узоры менялись, а время уходило. Открылась дверь и из дома вышел, а скорее вывалился ребенок. Мария ждала. Секунду. Другую. Хоть кого-то. Никого?
Когда-то давным-давно, — сказала себе мысленно Мария, — у животных была способность общаться не так, как это они делают сейчас. Телепатия – пережито тех дней, когда не существовало ноосферы людей, особо опасна она стала для такого вот бога. И растет трава теперь. Как память пресно-пряных дней.
Вскочив на качели, Мария толчком мышц выкинула из себя зажигалку. Вумены сократились и расслабились, металл скользнул в руку девушки. «Щелк-щелк», — чирикнуло желтое пламя пятидесятых. «Пшы-ых!» — полетело оно в остатки травы. Стебли, взвизгнув, заметались, вынырнули из-под земли и, открыв пасти, издали свой коронный звук.
У Марии на секунду сжались все внутренности, а кожа стала похожа на наждак. Медленно опускались поднятые кровью волосы на голове. По бедру текла кровь. Девушка сняла её пальцем и лизнула.
-Да что такое?
Из всех вариантов появления такого кровотечения в живых к этому моменту оставался один, который и приходил первым на ум. Девушка оскалилась. Верхняя губа поползла вверх как у обозленного волчонка. Несколько раз встряхнув рукой, она прошептала:
-Фу-ты, мерзость! Без разрешения, да?!
Мария представила себе, как эта парочка становится телепатами и умирает от шока, узнав, как большинство людей относится к ним. Это пока ты «по ту сторону стенки», кажется, что на все плевать. А если под твоими ногами растет подобная трава, и хоть один из людей за километр от тебя ненавидит даже не лично тебя, а просто такой тип людей, как ты – то ощущения подобны подвешиванию за вынутые через вагину яичники над костром каннибала. Постоянно каждый день и во сне и наяву у тебя мигрень в… как результат пациент сходит с ума, если только… если только…
Мария огляделась вокруг, ища то, ради чего все и затеяла, но кроме валявшейся без сознания девочки не увидела ничего.
Когда Мария спрыгнула с качелей, чтобы отправиться проведать свое бренное тело, то увидела их. Они брели по дороге, трое.
Мария щелкнула зажигалкой. Сунула остаток сигареты в рот и закурила. Почему она так мало предметов может утянуть с собой?
Мария смерила расстояние до девочки. Не больше двадцати метров, но она-то знала, как долго будет бежать даже голая, пока прорвется сквозь свое осознанное желание туда попасть, потом бессознательную тягу этому не осуществиться никогда, затем сквозь их нежелание её пускать к ребенку, если все просуммировать, учитывая, что их трое – она вполне может бежать себе на месте. Мария выругалась снова.
Средний, трехметровая кефирная горилла, опиравшаяся на свои руки лениво портила по пути автомобили. Не сильно, не так, чтобы уж точно смертник после в них залезал, но достаточно, чтобы хоть ключи потерялись, или еще чего, оставил прямо перед школой, скажем, водитель свою машину и её оштрафовали либо угнали. То есть половину из этих машин через неделю, скорее всего, угонят или отправят на временный отдых в разных районах города.
Может быть, кто-то заметит позже, что все угнанные в городе автомобили когда-то стояли на одной улице, и подумает, что тут поработала хорошо организованная банда автомобильных воров. На самом деле все практически так и есть, вот только происходит не сознательно, а скорее произвольно, примитивно, но неумолимо. Видя одни и те же следствия, все находят к ним разные причины, но так как люди похожи и похоже видят мир из-за внутренней Системы, Великой Спирали, то и причины эти ограничены так узко. Может быть вся история людей – лишь миф, который они сами себе внушили, который больше всего подходит их ожиданиям.
-Отдайте девочку. – Заметила Мария, смотря в сторону. – Достали уже.
Кефирный закрыл лапами головы двум безбашенным, на его груди открылась щель и заговорила грохочущее, но со всхлипами кефира:
-Парулить хотят.
-Ясно. – Мария отвернулась в противоположную сторону. Всей кожей ощущала, как безбашенные наклоняют головы то туда, то сюда, пытаясь рассмотреть девушку сквозь лапища кефирного. – Вы думаете, я позволю в себе этим двум бродить по округе? А в девочке вы только поваляетесь на сорок четыре, потом она умрет.
-Реципиенты. – Живот Кефирного вспучился, из щели вылезла рука и стала лапать живот Марии. Девушка отстраненно на это смотрела пару взмахов ресниц, потом отскочила.
-Я вам искать их не буду.
-Не надо искать, реципиенты. – Рука Кефирного удлинилась еще и стала срастаться с животом Марии. – Реципиенты уже в тебе.
-Слово-то какое выучил. – Слегка устало подумала она, брезгливость была на грани сознания, но возникать окончательно не желала, зато усталость всегда полна сил. – Профессором, небось, был.
Безбашенные начали визжать, лапища Кефирного всасывали из их голов и пропускали сквозь себя, «оплодотворяя» Марию. Та щелкала зажигалкой, рассматривая желтый старый огонь. Даже во сне было противно.
Безбашенные дымились. Кефериный убрал свои лапы. Мари взглянула на то место, где были их головы, теперь там только нижние челюсти.
Сознательно бродить удумали?
Мария открыла рот.
-А…эм, они что…
Кефирный вздохнул. Рука залезла в живот, оттуда вылетели брызги кефира залив лицо и грудь Марии. Кефирный вздохнул. Чавкая, пошел прочь по улице, по пути пороча все машины, даже почтовый ящик задел лапищей, чтобы письма кидали мимо него.
Дурак, — думала Мария, собирая кефир руками и слизывая его с пальцев языком. – Письма уже двадцать лет не кидают в ящики. И сколько ты тут?
Белобрысый визжал на стене, его рот открылся. Зубы вытаращились, слюна текла целым потоком вдоль обоев и на пол, образуя лужицу. Красные-прекрасные глазки дергаясь, смотрели в разные стороны как перископы подводной лодки.
-Прелесть. – Сказала, поднявшись на ноги, Мария. – Ну, вы и удумали!
Посмотрела на Рода, который вжавшись в угол, пытался разбить голову о трубу.
– Скоро пройдет, боль уйдет, и думать перестанете. За вас теперь… есть, кому подумать.
Мария подошла к тумбочке и поставила на неё ногу. Взглянула на рану между ног. Раздвинула пальцами половые губы. Кровь!
Одиннадцать лет назад не Мария пошла за Софией в ад. Это Софи была так напугана, что сознательно или нет, попыталась ухватиться за последнюю соломинку – за младшую сестренку, с которой у неё была связь, причем обоюдная.
Розионе думала: Человечество хочет Судить, поэтому ад такой, там есть только несформировавшиеся палачи, жаждущие на свободу в мир, что «выше».
Розионе думала: Человечество хранит в себе души мертвецов, чтобы удовлетворять в себе свои бесчисленные желания на них, как на игрушках или куклах. Судить – так сладко! Кто людям запретит судить? А кто-то говорил им не судить, они послушали?
Мария думала: А причем тут человечество? Какое мне дело до этой помойки? То, что я одна из них не значит мне ковыряться в этом?
В этот день… увидев играющих мальчика и девочку, двойню из разных семей с тайной которую они хранили…
Мария почувствовала страх, за себя, или скорее за прошлое свое. Она думала, что видела изнанку мира, а оказалось и у той есть изнанка. Когда-то давным-давно Мария потеряла свой шанс на счастье, оставила голову сестры в Аду.
Она подобрала девочку и, закинув её на плечо, направилась голая по улице прямо в сторону центра города. Прохожие в этот поздний час – ровно три с половиной человека и собака не обратили на них никакого внимания – они за свою жизнь в районе Мали, что под Сиднеем и не такое видали.
К тому же до нудистских пляжей, знаменитых на весь мир – рукой подать.
Девочка проспала три дня, а когда пришла в себя – Мария стояла над ней и раздевалась, разглядывая без смущения черты лица ребенка.
-Я вылижу тебя, Мескалинка! – Задорно сказала девочка и расстегнула застежку бюстгальтера Мари.
-Ты ценное приобретение. – Шепнула ей девушка, расстегивая остальную одежду. – Полезли в ванную!
-Я могу лизать могу и кусать, но что с меня взять? Хочешь? – Спросила девочка, Мари номер два. Её губы приоткрылись, и оттуда появилась конфетка.
-Это слишком, — заметила мама Мари. Новая мама открыла рот и взяла конфетку острыми зубами.
-Это игра? – Спросили они обе вместе сразу.
-Ты помнишь мои мысли? – Спросила старшая Мари.
-Они токсичны, и я не люблю кефиры ваши всякие и разные. – Мари младшая плюхнулась в ванную так, что через край полилась вода.
-Как далеко ты хочешь зайти в игре своей?
-А ты? – Глаз один прикрыв, девочка била ладошками по воде. Потом нырнула, задержав дыхание, и у Ловчей Королевского Зоопарка что-то засосало между ног.
-Это рана. – Сказала она. Схватила девочку под водой за волосы и развернула к себе спиной. – А сейчас мы ранку будем лечить. Ты моя дочь? – Спросила она.
-Окей мистресс! – Взвизгнула девочка, поднимая вверх лапку и закрывая левый глаз. Пальцы Марии скользнули по телу Мари, спустились до попки и нащупали девственное лоно.
-Играть так играть. Гитарка, ты гавайская гитарка?
-Я твое ЛСД! – Сказала девочка, едва не прикусив язык от наплыва наслаждения.
-Ты слишком разучилась мыслить сама, смотришь прямо в меня? Разве не Я разорвала связь твою с тем мальчиком? Ты должна меня ненавидеть по идее.
-Идеи не для детей. Я знаю – ты мескалиновая королева ада, и я твоя раба! Играйся мной ты до утра!
-Намокнешь же! И растаешь, жалко.
-Твоя игрушка. Насади!
-Будет больно. – Сказала Мария. – Я не хочу причинять боль, это ты забери мою. – Девушка поцеловала ухо девочки задорной так нежно, что красная-красная кровь юности, струясь, стала заливать плечи и кончики пальцев отчетливо проступили в прозрачной воде – розовый-розовый цвет.
Мария прижалась грудью полной к тонкой и нервной спине девочки, и провела по её груди пальцами, лаская и щелкая, как по струнам гитары. Пальцы опустились вниз и сжали живот.
-Где храбрость твоя? – Спросила малышка Мари. Схватила руки девушки и прижала к своему естеству. – Дави, рви меня, я твоя!
-Не хочу. – Призналась Мария-Мать. – Это ты залечи тут меня.
-Как? – Открыла удивленно рот девочка.
Мария приняла её пальцы и прижала их к кровоточащей понемногу ране между тугих бедер. Погрузила пальчики девочки туда, и сказал шепотом.
-Дыши как я, слейся!
А потом взяла её лицо и запрокинула назад, на себя. Открылся рот и погрузился туда язык. Глубже! Да…
Это мы. – Думали они вместе в такт. А ванна колыхалась на розовой траве.
Они срастались в траве. Ванная наполнялась телепатией. Вода розовая и розовые тени на полу. Их рты срослись на мгновение, их языки вращались в танце любви матери и дочери. Общая слю-ня и общая жизнь. Две души в общем теле.
Расти! – В голове билась мысль одна. – Нам так хорошо вместе!
Глаз девочки гулял – глазное яблоко дрожало. Зрачок сошелся в точки, а потом расширился до предела. А потом пришла она, та, про которую всегда молчали. Вдвоем.
Когда Мария оторвалась ото рта девочки, последняя была без сознания. Мария не помнила, сколько минут или может, даже часов они целовались в этой живой воде.
Она встала в ванной и раздвинула свои половые губы. Девственная плева заросла, и славненько.
Девочка закашляла и открыла глаза. Посмотрела, слегка так странно улыбаясь на свою новую маму.
-Я твоя мескалиновая карамелька, съешь меня на ночь… — прошептала она.
Мария подошла и опустилась в ванной на колени. Приподняла грудь и подала. Сжали зубы молодые розовый сосок. Давление клыков и потекло в рот молоко.
-Пьешь меня?
-Уму. – Сказала девочка. И подумала: ты мескалинка в молоке… горькая зараза…
Растирая зеркало, Мария думала: все дети как дети, а мне попалась нимфетка, сдвинутая на наркотиках… эх… но она такая милая, если честно рассудить – я о такой и мечтала дочке всегда…
Отныне – я Мари! – Сказала она себе. И больше не Ловчий Королевского Зоопарка! Теперь у меня есть семья. Это не так плохо?
Отблески красного камина. Девушка смотрит, запрокинув голову назад. Так, что еще немного – и может сломаться шея. Люди так не смотрят. Она стоит наклонившись. Выпрямляется и поворачивается туловищем к девочке. Та начинает скидывать с себя одежду, пока не остается в трусиках. Медленно подходя к женщине, трет свой лобок и щиплет крохотные торчащие соски. Стягивает трусики – капли оставляют свой след на них – белые! Нитка слизи – сладкая! Девушка встает на колени. Девочка затыкает трусиками ей рот, улыбка начинает прорезаться на напряженном личике. Девушка выплевывает их в сторону не меняясь в лице, наклоняется к ковру и целует пальцы на ногах ребенка. Приподнимает ножку и обхватывает ртом пальчик, язык вращается вокруг него. Залазит в каждую щелку. Это продолжается несколько десятков минут. Девочка стоит, откинувшись назад и закрыв глаза.
Мария поднималась, шелестя пальцами кожу все выше и выше. Чуткая мать. Нежно дитя. Она так дышит! Мария открыла рот и приникла к бутону нежной и все еще девственной плоти, туда, губы к губам. Язык внутрь и – лизать – пока не насытишься единением с ребенком. Кошка, вылизывающая котят, гигиена душ. Язык прошелся анусом, и закусили губы кожу ягодиц. Внутри горела страсть огнем – её сносили в бездну пальцы. Мокрым веером, внутри погасли звезды.
И только тьма.
Сжав голову матери руками, мескалиновая лоли двигалась туда-сюда как маятник в часах, как язычок пламени лизали её чувства ласки матери. Она сжала пальцы на щеках, вонзились ногти в тонкую кожу. Выгнулась и тихо засмеялась, открыла рот и в любви богу призналась. Бог – есть мать! Повторяй опять. И опять. Туда-сюда. В движении – свобода. Бог –  есть мать. Бога я люблю. Глубже бога я хочу обнять, прижать, в себя впустить и часть себя отдать. Бог – кушать мать. Девочка кушать бога. Внутри созрел цветок любви. И не отнять!
Она наклоняется, горя глазами цвета зелени садов внутри, внутри, бьется у неё пламя пожаров библиотек. Туда, туда. Открываются её рот, и высовывается язык, он хочет, он течет. Он в рот матери мечту зовет.
Стоя на коленях перед друг другом, наклонившись вперед и едва коснувшись пальцами невесомых рук деревянного пола под толстенным ковром, мама и дочь дотрагиваются друг до друга языками, словно котята, словно мать тигрица и приплод. Словно птицы, кормящие своих детей. Их рты встречаются, и языки погружаются, во рту горит оргазма сок, сладкая, сладкая слю-ня, оттуда утекает в каждый рот.
В кровати на красных простынях лежат мать и дочь. Мария сжимает дочку, обхватив ногами, сжав бедрами, прижав к полной груди. Соски хотят её губ, но та уже спит. Ноги иногда да и делают движение, вжимая в себя дитя. Словно оно из этого лона вышло и то хочет его обратно заполучить. Но дитя спит. Постепенно и Мария успокаивается. Прижав к себе голову девочки, она гладит её черные, спутанные и смазанные зачем-то той гелем волосы. Ротик у неё приоткрылся, камелька слюни растянулась между губ.
Мария приподнимает лицо это, и непроизвольно собрав всю любовь в губах, во рту, в слюне на языке – целует, оставляя там. У девочки начинают дрожать под веками глаза, тяжелый сон без сновидений сменяется красочными детскими цветными фантазиями. В волшебной мескалиновой стране, в садах покрытых непонятного назначения, формы и формулы плодами бегает маленькая Мари, гоняя хилых нариков, ворующих подобно соням плоды с деревьев.  Она улыбается, рот полон блестящих, словно солнце зубов. И размахивает сачком для бабочек, отгоняя наркоту.
Я знала, где я, я была в Австралии. Зеркала везде одинаковые, для Страруды нет расстояний, для снов не имеет значения места, но все не имело значения, пока их не находила я. Девочка из зоопарка.
В комнате плясали тени. Тут было слабое освещение, но четыре человека двигаясь, иногда умудрялись отбрасывать целый ворох зыбких теней, они липли, словно паутина к стенам и оставались на них, как приклеенные.
«Четыре человека» на первый взгляд делали операцию больному ребенку. Вот только двуспальная кровать мало походила на операционную, так же как и их голые лоснящиеся от пота тела.
Сначала были тихие стоны и сопение. Потом какой-то странный звук, прорывавшийся, словно издалека превратился в детский плач. Движения теней из суетливых и словно озабоченных чем-то стали почти гротескными. А затем и вовсе стали напоминать пляску животных.
-Аа-а… нет! — Кричала девочка, резкими ударами в неё входили трое. Они рвали её тело, раздирали, насиловали, почти убивали её. Удар…
Она еще дышит…
-Так неси клещи! – тоном опытного философа-прагматика сказал один из них.
Принесли инструменты. Начали изуверскую мучительную пытку…
Зачем?
Вот зачем им это было нужно?
Хотели вылить свою злобу?
Просто нечем было заняться?
Они рвали её тело, металлом визжа от удовольствия. Все испачкались в крови, такие радостные. Весело им…
-Блять… — Сплевывая, сказала тень лысого бабуина. — Подержи тут!
Вскрытие девочки продолжалось, без обезболивающего они вскрыли ей ножом живот и начали там ковыряться, капая слюной в лицо. Ту била дрожь….
Вот поему она еще жива?
-Живучие дети да?
Она проснулась. Минуту лежала в кровати, не понимая где она. По рукам…. текла… кровь? Что-то липкое, может она…
Нет, это точно кровь! Зажгла лампу…
Вся в белой ночной сорочке и крови…
Промеж ног все в крови…
Вот блин, видимо она ночью автоматом начала ласкать себя и испачкалась.
На работе её ждали. Выговор за опоздание опять. Она привыкла, ей на все плевать…
Так меланхолично перебив почти кричащего ей в лицо её прямого начальника, потребовала чашку кофе.
Он оторопел на минуту, потом окончательно взорвался, швырнул ей в лицо бумаги, что держал в руках и потопал в свой «офис».
Вот зачем называть гадюшник из лежащих, где попало бумаг и недоеденных не пойми чего офисом?
Она сидела и листала страницы поисковиков. Искала следы. Той девочки, что была во сне. Она её хорошо запомнила…
И те щипцы…
Черт…
-Мари!
У неё схватило живот….
-Мар-ри!!
Она упала вниз и на секунду задохнулась даже…
По коридору шел он. Хозяин. Нацистского лагеря. Под названием «Дэйли Телеграф». Вот сейчас он откроет дверь и будет кричать «в газенваген!»
Блять… С животом что-то не так… Она его сейчас убьет. Мелькнула славная мысль, что она нашла человека, на которого все это можно вылить. Все что у неё внутри…
Да… нет…
Мысли были холодные и циничные до боли. Все-то она никогда и ни на кого не сможет вылить. Только боль! Она уже улыбалась, почти скалилась под своим столом.
Дверь открылась, показалась лысина, она как какая-то часть инопланетянина вертелась туда-сюда. Потом повернулась в сторону её стола и начала приближаться. Она сейчас вскочит, и как бы больно не было кинется на него…
Просто вцепится в него зубами…
Ну и что – потеряет работу…
Может, станет легче…
Он подошел и смотрел на неё, недоумевая…
Она лежала под столом и плакала…
-Эм… опять боли? Возьми отпуск…
Она что-то пробормотала.… Смотрела на него со злостью…
Руперт Мердок был не злой человек, хотя весь офис видел в нем чудовище. Она это понимала. Но ей было все равно. Он несколько секунд еще стоял. Видимо хотел помочь ей подняться, но боялся прикоснуться…
Она так на него смотрела… Потом шатаясь, встала и вползла из пластикового «офиса».
На улице была прекрасная… марсианская погода. Вчера СМИ сообщили, что Сидней теперь как бы… Марс. Красная песчаная буря, феномен, теперь становящийся почти привычкой у природы.  «Сейчас видимость в городе практически нулевая, сообщает телеканал ABC. Главные достопримечательности Сиднея – мост Харбор-бридж и Дом оперы – едва различимы в густой красной дымке»
Блять…
В носу щебетало, в животе щипало, тугая боль опять нарастала, кошмар прошлой ночи опять приближался. Тем более она старалась ничего из него не забыть…
Теперь уже дома она до полуночи сидела и просматривала всю хронику криминальных новостей, она знала, по каким критериям искать…
Вставала, курила на балконе, чтобы успокоить ноющие нервы. Те, что в голове, и те, что… в животе.
А ночью кошмар повторился, но с продолжением.
И на этот раз со всеми подробностями. Она сама так хотела. Сон был почти осознанный. Она просто ходила вокруг и смотрела. Знала, что если попытается вмешаться – сон прервется.
Она запомнила их лица.
А еще видела номер мотеля.
Только что-то странное было в нем. В этой комнате. И в этом номере. Ощущение странного словно нарастало до поры до времени, пока она эту странность не почувствовала. А потом сразу странность исчезла. Словно заметила что её «видят» и спряталась.
Мари проснулась. Лежала в холодном поту в постели и сердце билось. Опять что-то заныло внизу живота. И потом вверх до пупка и дальше.
Фантомные боли? Помимо менструальных?
Она не знала.
Села. Смотрела в темноту и дышала. Воздух был чистым, система кондиционеров работала нормально. Но на балкон лучше не выходить. Синоптики обещали опять «одновременное воздействие земли, ветра и огня»…
Они там психи, да? Или каббалой увлекаются. Читать сводки новостей становилось иногда даже весело…
Она знала, что в таких случаях помогает и что-то горячее подступило к горлу, плечам и начало растекаться по телу. Но сейчас она этого не хотела.
Ей слегка противно было это делать, после сна…
И тут она вспомнила «странность».
Та словно заискрилась.
И потухла. Теперь она не могла сказать, что же странного было во сне. Кроме его беспредельной жестокости. Бессмысленной, наверное, а не беспредельной. Все твари этого мира убивают друг друга. Но те убивали не для того чтобы съесть…
Она тоже слишком цивилизована, чтобы понять их. Просто из-за болей она перестала быть слишком чувствительно… к болям других.
Она подошла к окну. Там текли огни, бежали автомобили, словно гончие с горящими во тьме глазами. Шли одинокие прохожие. Наверное, шли, отсюда с сорокового этажа в темноте их она не видела. Но знала, что они есть.
Так же она не видела то, что пряталось тогда в той комнате, но знала – оно есть.
Ведь можно было предположить, что и улицы сейчас девственно пусты, ведь не каждому захочется выходить в такую погоду…
Но, обычно были прохожие.… Всегда…
Стоп.
Погода!
Она искала и нашла. Описание тех ритуалов. Дураки что это сделали.
Она взяла веревку и нож. Начала обматывать свое голое тело веревкой.
Это была размягченная парашютная стропа. Вещь необходимая в таких случаях.
Но любой увидавший её сейчас очень удивился бы, на худой конец решил, что она фанатка БДСМ.
Накинула плащ, прям на голое тело и, надев пластиковую почти бесполезную респираторную маску, пошла в тот ночной отель из её снов.
Сейчас как раз подходящая ночь.
Так и есть – дом был «вывернут».
Совсем слегка, не имей она опыта – и не заметила бы.
Любой вообще не сталкивавшийся с этим просто почувствовал бы что-то не то во внешнем облике здания. Что-то странное и слегка чужое. Ему стало бы плохо, и он бессознательно отвел взгляд. И не вспомнил бы об этом. А если и задумался – решил что архитекторы намухлевали со стилем. Просто «мрачное» здание. И все.
Оно не мрачное, оно углами уже начало сворачиваться. Это заметно было невооруженным взглядом. Трещин в земле еще не было, но скоро и они появились бы.
Мари стояла и смотрела на него. Критически и почти с отвращением. Дышать было не то чтобы тяжело – противно. Песок и красноватая мгла по городу. И вот причина, прямо перед ней. Больше всего на свете ей хотелось сейчас найти виновного и отправиться спать.
Она так хотела спать, вы не представляете как. И спокойно, и без кошмаров.
Та девочка уже была мертва и давно съедена. Те трое, что её мучили, наверное, уже сожрали друг друга в застенках изолятора. В том выпуске, что она нашла в сети, сообщалось, что они были задержаны на месте и теперь помещены под стражу до дня суда.
Ей все равно. Мари нужно было это здание. И то, что боялось выйти оттуда.
Она открыла крутящуюся стеклянную дверь. Смотрела секунду в пространство, потом протянула руку. Потом вошла сама, постояла, приспосабливаясь к ощущениям. Затем пошла дальше. Больше всего она в таких случаях не любила проходы. Там умереть можно так быстро, и тела твоего потом и не найдут.
Она бы скинула плащ уже тут. Но все еще оставался шанс, что не все ушли отсюда. Тут могли быть люди. Ей было все равно, как они отреагируют на голую девушку обмотанную веревкой. Только вот если сразу побегут вызывать полицию…
Ей этого не хотелось. Просто она не могла идти сюда в одежде. Это все равно, что замотать глаза скотчем снайперу перед охотой.
Просто её глаза сейчас ей мало чем могли помочь.
У стойки никого не было. Видимо все постояльцы разъехались после случившегося. Да и погода не способствовала наплыву жильцов. И все работники были распущены по отпускам.
Она тихо шла по пустым коридорам. В полной темноте. Свет ей не нужен был, для того чтобы увидеть «это». А вот спугнуть он мог…
Опять дверь. Вот зачем так строить дома!
Она чуть не выругалась. Как она их ненавидит. Наверное, как саперы. Нет, даже те не так боятся ловушек. Обычные растяжки не страшны. Вот идиоты что во время военных действий, не раздумывая, шагают в проход, а вся ответственность потом на бедных подрывников. Которым больше делать нечего как следить за распиздяями всей роты. Вот это другое дело.
Но там можно обезвредить. А ей как быть.
Она уже минуту стояла напротив проема.
Потом развернулась и пошла, искать другой путь.
Может быть, ловушка, расставленная «этим» и не сработала бы на ней, и она спокойно прошла бы сквозь «паутинку». Все может быть. Но она «знала» эту тварь, знала, даже помнила те ощущения сна…
И что-то, прям червячок внутри неё говорил ей – не нужно так рисковать. Это был страх, а если не обращать внимания на страх долго не проживешь. Она рано все это поняла. Обычно, такие как она не очень любят и интересуются страхами. А зря.
И предостережениями интуиции. Тем более — зря.
Тут все стены были в ней. Словно от нечего делать «Оно» их все заминировало.
Паутинка, везде. Её увидеть можно, если смотреть не прямо на нее, а резко мотнуть головой. Слишком тонкая для человеческого глаза, и слишком прозрачная.
В результате побродив по пустым коридорам и разозлившись, она вернулась на улицу и забралась на второй этаж через окно. В окне паутинки не оказалось. Видимо тварь решила, что так люди не ходят.
Вот зачем тогда она минировала стены? Что-то не так.
Пока она забиралась по стене, у Мари опять заныл живот. Все в жизни так не во время, вы заметили?
Он висел на потолке…
Нет скорее потолок свисал с него.
Она поняла, как вляпалась.
-Привет, — сказал он тихим шепотом, и его треугольная голова сделала оборот на 180 градусов. Опять свист и шепот.
«Так… пол или потолок?»
«Черт… это была не паутина…»
Во что она вступила?
Она еще на полу или потолке. Мысли все более путались, их, словно склеивали одну к другой и прошивали. А потом еще и стиплером по ним так «птыш», «птыш».
Черт ей же бабушка говорила раза два, что такие как она долго не живут потому-то  с детства ничего не боятся и забывают об осторожности. К тому же эти гребаные боли.
Голова подрожала, потом повернулась обратно.
Ей показалось или нет – он произнес последнюю фразу, наоборот, при этом. Словно… он и не умел говорить, просто записал чью-то фразу, зная её смысл, и таким движение воспроизвел её?
Что это за тварь? Она впервые такую видела. В том углу, где она сидела, паутины почти не было. Лишь… желе?
А комната почти сминалась, начиная с углов, и заворачивалась пару раз, как раковина улитки.
Человек бы этого не увидел, но зайти бы в ней побоялся. Панический страх охватил бы его при взгляде на это помещение. Чувство «неправильности» захватило полностью. Он бы сразу закрыл дверь и ушел как можно дальше, постарался бы забыть об увиденном. Видимо поэтому кроме желтых наклеек тут ничего не было. Все видели кровь девочки на стенах, решали, что поэтому им так плохо и сразу убегали. Их рвало и они уходили. Даже улики почти никто не собирал. Ведь те трое так и остались в этом отеле, в соседнем номере. Их взяли и кинули в следственный изолятор, где они этой ночью съедят друг друга…. Или еще чего. Они точно не доживут до суда.
Она одновременно понимала все это и думала, что теперь делать. Думать становилось все труднее.
Тварь сидела и молчала. Видимо она и вправду не могла произносить звуки, лишь записывала колебания окружающего пространства.
В этот раз боль все же спасла её. Она опять нарастала, чувства бунтовали. Тошнило, но ощущение «перевернутости и свернутости» отпускало.
Она осознанно двинула рукой. Смогла это движение увидеть и схватила за конец веревки намотанной на тело, узлы были условные, при рывке они все один за другим спадали, оставалась только «беседка» вокруг пояса и бедер.
Один конец схватила в зубы. И кинула середину в сторону твари. Веревка раздвоилась и вернулась обратно.
Ха, старые методы сработают и на новом питомце!
А то, что эта тварь станет питомцем «зоопарка» её семьи она теперь не сомневалась.
Почти смеясь сквозь боль, она повторяла движение, пока в руках у неё не оказалась почти сеть, сеть шевелящаяся и меняющаяся. И очень нестабильная во времени. На пару десятков секунд ловчая сеть из крепкой парашютной стропы.
Тварь что-то почувствовала и рванула, свистя прочь.
Добежала до окна и выглянула наружу. Свист резанул по ушам Мари. Ее опять скрутило. Она смотрела в пол, и все двоилось, капли падали и разбивались об пыльную поверхность.
«Кровь?»
У неё из носа шла кровь.… Эта тварь так напугана что от её свиста Мари  больно…
Она подняла голову, со злобой глядя на тварь. Знала, что злоба ей ненавистна и притягательна одновременно. Тварь «смотрела» в окно и боялась оказаться снаружи.
Агорафобия перед открытыми просторами чужого мира? Хы, знакомо!
Потом повернула к ней свою треуголову, или как этот орган с тремя точками-глазами назвать, что звуки воспроизводил? И та начала вращаться вокруг соей оси как сумасшедшая, звуча «приветам»…
-Привет, привет, прИвет! – тварь явно хотела общаться. Мари знала, какое это будет общение в ответ на её злобу.
Она сделала оборотов двадцать и медленно остановилась. Секунду раскачивалась из стороны в сторону.
Потом рванула по потолку в ней. Так она все же еще на полу, да. О-кей, резко присев Мари отпрыгнула к двери и просила в сторону головастика сеть. Сети «жить» еще оставалось от силы секунду. Она успела как раз во время. Веревка дернулась, «сеть» сворачивалась обратно во времени, догоняя саму же себя. Тварь засвистела так, что у Мари внутри что-то дернулось и начало темнеть перед глазами. Но боль внутри не давала упасть в обморок.
Тварь билась, её тело разрезалось снова и снова. Пока не осталось несколько кусков. А потом веревка догнала все же себя. Тварь просто развернуло, на фрактал. Она уже не могла свистеть и хорошо, что не могла. Еще одного такого свиста Мари бы не вынесла.
Она бы её тогда ногами избивать стала.
Медленно фрактал собирался обратно. Тварь еще была «жива», но экспонатом зоопарка ей уже не быть. Слабовата оказалась её тяга к жизни. Она дергалась. Все вокруг покрывалось паутинкой розового цвета.
Мари стояла и смотрела. Комната превращалась в камеру смерти. Теперь ей даже не забрать то, что от твари осталось…
Она грустно, и почти скрипя зубами, смотрела на агонию пришельца.
На потолке осталась только тень. Сама спеленованная тварь упала, наконец, на пол. По полу проросла настоящая трава из паутинки, она дернулась несколько раз и изгибами начала расти в сторону сидящей на полу окровавленной и голой девушки.
Та секунду совсем криво на эту попытку ей отомстить смотрела. Потом достала нож, который все это время болтался на противоположном конце стропы и бился об её ягодицы, и перерезала последнюю связь твари с этим миром. Обрубок стропы упал на пыльный пол комнаты и, извиваясь, потек к тому, что дымилось розовыми потоками паутины в центре. Мари тяжело поднялась и вышла из комнаты.
Она так и не нашла того кто это сделал. Открыл тот проход, которым прибыл этот гость. Не он же сам. Он был полуразумен. Это Мари поняла. Умнее чем собака или дельфин, но не так развит как человек. Хотя… все может быть…
Тут только она поняла, зачем нужна была та паутинка. Здание складывалось за её спиной. Мари стояла, молча и тяжело дышала, боль в животе нарастала. Она села на дорогу и застонала. Бормотала проклятия, почти плакала. Черт как это больно!
Если она никогда не собирается иметь детей, зачем она должна все это терпеть!!
-Единственный способ путешествовать в прошлое для меня – это сны. Сны помнят всех, кто в них летал и в них же плавал, кто погружался ночью в сон, чтобы уйти от мира и оставить там кусочки своей памяти. Сны человечества помнят всех живших когда-либо людей, что они видели и слышали, о чем думали и мечтали, весь этот мир прошлого хранится целиком там, внутри у нас. Знаешь, что такое предсмертный сон? Мы используем лишь несколько процентов своей памяти в своей быстротечной жизни, но остальное не пустует, как считают многие. Все люди связаны, соединены, каждый раз в сон погружаясь, мы оставляем там частицы себя, и так было всегда, с тех самых пор как существует человеческий род. Это единственная существующая машина времени, доступная людям, но она реальна, так же как и люди, её создававшие своими жизнями. Ведь жизнь каждого человека реальна для него самого, все, что он знает о мире, он получил по наследству или добыл сам. Все жизни прошлого хранят живущие сейчас, и, умирая, люди передают это дальше – так работает Система по имени Бог, все знающая, всемогущая. Ведь, все, доступное людям, доступно и ей, а недоступное не существует как для людей, так и для Их Бога.
Оно просто не нужно. Пока оно не нужно, его нет. Станет необходимо – и оно появится. Это мир, ограниченный Богом, но являясь его частью, ты не видишь этих границ и можешь заглянуть за них. Это плата за короткую жизнь.
Поэтому мир прошлого, хранящийся в памяти живых так же реален как и мир настоящего – ведь он состоит из того же, из чего сплетается этот, наш, сегодняшний, терминальный мир – из памяти, чувств, мыслей и их производных – из душ.
-Но ты ничего не сможешь изменить в этом «фильме»?
-А в настоящем ты можешь что-то поменять? Можешь, если хочешь, не можешь, если не хочешь, и знание – единственное, что тебя сможет ограничить. Ведь твое знание – это иные люди. Знаешь, что такое стигматы?
-Шрамы… появляющиеся на руках у святых людей. Я не понимаю, как ты что-то сможешь изменить в прошлом, даже если увидишь его глазами человека, жившего тогда, даже если практически станешь им, даже если сможешь увидеть прошлое глазами всех людей, живших в тот момент. А если ничего не сможешь изменить, то оно так же нереально, как и просмотренный вчера фильм.
-Пока ты не знаешь, что всего лишь спишь, ты ничего не сможешь изменить. А открыв глаза там и тогда, осознав себя, тебе придется сражаться с воспоминаниями. Просто личность человека из прошлого раздвоится. Ты не сможешь смотреть этот мир больше его глазами, но и жить там сама по себе тоже, ведь тебя в этом прошлом нет.
***
Азуми стояла в кухне, смотря на гору. Как обычно – был летний день когда едва закончился один дождь и еще не начинался другой. Мягко покачиваясь на кончиках носков и лаская кончиками пальцев свои соски она смотрела в окно на холм. А потом увидела там Кирику. Новая знакомая шла, держа в руке корзину с фруктами. Ню любила апельсины, и бананы, она очень смешное ела бананы, словно бы пытаясь им себя… в рот…
Однажды Ню показала им всем насколько глубоко она может заглотать банан не поперхнувшись. Азуми посмотрела себе под ноги и рассмеялась. Выбежала к Кирике.
-Слушай, почему мне все-таки хочется тебя проводить на ту гору. Там отличные места, свежесть которую ты не встретишь нигде, свежесть в душе, даже цвета кажутся ярче и насыщеннее и все как-то по-особенному остро ощущаешь, — Схватив за руки новую подругу, которая раскрыла ей тайну, тайну существовавшую внутри Азуми, тайну соединявшую её с Чи, подругу понявшую чувства и правильно их назвавшую. Там где другие увидели бы лесбийскую любовь возникшую на фоне насилия над личностью в школе – Кирика рассмотрела то, что видела в этом и Азуми, став ей ближе чем все на свете.
-Я не смогу. – Кирика говорила тихо, вся постоянно собранная, словно маленькая девочка-киллер, такому спокойствию бы позавидовал сам Леон. И да, у Кирики была её «маленькая» Матильда с почти четвертым размером груди. Третий с половиной – так определила его Азуми пока выбирала что-нибудь годное в местном магазинчике. Нижнего белья для девочки было просто категорически мало, но даже учитывая местные расстояния – выбраться в приморский городок было нереально в одиночку. Её бы не отпустили.
Кирика удивленно смотрела в счастливые глаза Азуми. Потом её брови чуть свело – так Кирика хмурилась, еле заметно, собранно-сосредоточенная такая милая. Азуми замлела и стала щечки её щечки. Еще пару дней назад она была совершенно иной, что-то чудное, почти нечеловеческое но такое сладостно свое, приятное, отдаляющее Азуми от людей вторглось в её жизнь. Сегодня она снова увидится с Чи и попытается ей помочь. Не так как помогают люди – навязывая свои приемы решения проблем, гордясь своей «помощью», а так как… так как у них с Чи все обязательно получится. Какая-то странная уверенность крепла внутри.
-Что со мной? – спросила она Кирику, едва слышно, на ушко, пока тискала её. – Хочу такого же ребенка от Чи. Такого же как ты. Хочу тебя сейчас затискать до потери пульса. Что со мной. Раньше я была другой, столько раздражения на все по поводу и без. Меня все бесило. Я даже курить бросила. Правда. Не чувствую потребности и все тут. Словно бы меня вышибло что-то и я вдруг стала другой.
-Демоны Люси. – Ответила Кирика. – они идут вслед за Ню, все те кому Люси помогла, забирая что-то у людей, что-то с чем люди желали расстаться в себе, заражалась этим, беря все на себя, как ловец во ржи, сражаясь с этим в своем внутреннем мире, побеждая – она делала из этих осколков человеческих душ демонов и те служили ей. Когда-то давным-давно, в другом мире столь похожем на этот но и отличном от него, мы с Люси бежали от Людей в желтых плащах, которые уничтожили лабораторию где нас держали ученые и убили там всех, кто ставил над нами опыты. Мы были свободны и путешествовали по мирам оставаясь в одном мире ровно только сколько можно, пока Люси не заразили стигматом, теперь она скрывается за Ню, потому что не может управлять своим Легионом, в который превратилась ей сила, а демоны – они идут вслед за ней, они оказывают влияние на всех кто близко. – Кирика взглянула в глаза Азуми, недоумевающие глаза, а потом вдруг оказалось что Кирика умеет шутить. Азуми просто ущипнули за нос, лицо девочки исказила почти мальчишеская улыбка и Кирика рассмеялась. Это было так необычно, но разрушив свой образ Кирика создала какой-то необыкновенный ореол вокруг себя. – Возможно, — едва слышно ответила она глядя в самые глаза Азуми, — возможно ты просто влюблена.
-Влюблена? – Не поняла сразу Азуми. – Так странно, кажется я насовсем распрощалась с любой возможностью испытать в этой жизни это странное чувство. Мирилась с мыслью что чуть-чуть еще погуляю вольной а потом найду себе пацана, закину на него ноги и попробую расслабиться так чтобы мне было хорошо, а он делала все за меня. И так до старости. Такое глупое желание – испортить себе и еще кому-то жизнь. И сейчас. Я не понимаю Кирика. Я влюблена в Чи? Нет, не верю, я просто нашла своего друга.
-Дружба это тоже в своем роде любовь. Есть много разных форм любви, но форм дружбы еще больше, та форма в сети которой попала ты – самая опасная, это нечто большее чем любовь, понимаешь?
-Не понимаю. И не хочу понимать. Просто какое-то умиротворение, оно льется на меня с неба. В такой пасмурный влажный день, я хочу отвести тебя туда. Пойдем. – Ткнула вставшую как вкопанная Кирику на склон холма Азуми. – Это не так далеко как кажется, силы появляются на подъеме у всех, даже у стариков и старух, за час мы окажемся там. – Показала на вершину пологой горы или высокого холма Азуми. – Идем же…
Кирика отвела глаза.
-Я не пойду с тобой туда.
-Почему? – Слегка задетая слишком холодным отказом для такого теплого, хоть и дождливого дня Азуми пыталась понять причину и не находила. – Возьмем туда Ню.
-Только не её!
Что-то страшное было в голосе Кирики. Едва не оступившись, Азуми сделала несколько шагов назад. Потом взяла себя в руки. Пугает, она пугает. «Да что со мной?», не поняла Азуми своей дрожи и провела рукой по лбу. Холодный пот. Всю колотит. И чувство наваждения, и удары внутри груди, сердце колотится, ощущение – словно бы голодна, проснулось что-то, там, внизу живота. Изо рта Азуми готова была брызнуть слюна. Язык хотел высунуться. Она хотела высунуть его красиво. Азуми жалела что в нем нет иглы чтобы воткнуть его в горло Кирики и пить её кровь. Что-то хищное было в желании Азуми. Такая хрупкая. Кирика. Азуми вспомнила все те годы которые вместе с такими же как она подругами – издевалась надо всеми новенькими в школе. Кирика станет последней, она простит её, сладкая, хотелось уже не затискать до смерти, а забить, почувствовать агонию в своих руках, как этот ребенок корчится. Как она героически термит боль. Азуми верила – Кирика будет терпеть её не так как остальные, просто дышать и смотреть без затравленной злобы даже и тем более отчаяния и уж конечно там в этих красивых карих глазах не окажется мольбы. Там будет попытка понять её. Азуми не чувствовала ни обиды, ним злости или тем паче ненависти, лишь яркое искрящееся новизной желание – от сладости несбыточной – убить, тем более Кирика дала повод отвергнув её попытку, в том желании была доля волшебства и чуток от бездны сделать что-то эдакое прежде чем осознаешь что именно ты натворила. Азуми хотела сейчас чтобы Кирика дралась с ней, Азуми была готова изнасиловать и съесть, предварительно вскрыв живот жертвы руками…
Кирика пару раз врезала по щекам Азуми своей увесистой, хоть и тонкой такой ладошкой. Быстрая, Азуми даже не успела среагировать на удары.
-Приди в себя. – Просто сообщила ей тихо так Кирика. – И не смотрит туда подолгу. Там есть то, чего вы люди никогда не поймете. Я могу показать.
-Показать?
-То как вижу это я. Но и это – не вся правда, звери видят по особенному, я тоже, вы люди – не видите никак. Это сокрыто от вас той общей сущностью которая связывая вас делает одним единым человечеством, это как выборочная цензура перед глазами, ты видишь все кроме ого что видеть не позволяется, кроме чего-то слишком чуждого.
-Чуждого?
-Показать? – Кирика вытянула руку в сторону горы. – Смотри туда, смотри со мной.
Азуми попыталась понять, куда показывает палец девочки. Деревья, высокие и с широкой влажной листвой и все. Птицы, пара птиц кружит над горой, обычные, не стервятники же. Она судорожно искала за что уцепиться взглядом, в низу живота снова стала скапливаться та сладостная тягучая резинка надорванного и несбыточного удовольствия, которую Азуми приняла еще в детстве посчитав своей испорченностью, спрятала ото всех и принялась вымещать невысказанное и несовершенное желание на ровесниках.
-Где, я ничего не вижу…
Кирика обошла Азуми. Встала за спину. Прижалась крохотной грудью с торчащими сквозь тонкую ткань сосками к спине, прижалась животом к ягодицам более высокой Азуми так, что той захотелось почувствовать её член, член этой неправильной тихой девочки-пацанки у себя внутри. Обняла её и взяв руку – вытянула в сторону горы. Прочертила круг, а потом шепнула на ухо:
-Просто не ищи ничего знакомого, расслабься и смотри.
Лоб Кирики коснулся затылка Азуми – та вмиг почувствовала какую-то дремоту.
«Я покажу тебе как исчезаю у всех на глазах, когда на меня смотря все но уже не видят меня, ты вряд ли быстро научишься этому, но я тебе покажу, тогда наверное ты увидишь это», шептала на ухо Кирика. «просто усни на мгновение, так тебе будет легче, просто – усни…»
Как-то странно она прошептала последние слова и Азуми закрыла глаза. Она не помнила сколько прошло времени, но когда открыла глаза – Кирика стояла рядом и смотрела на гору, а к горе приближался туман. Он шел с моря, одной сплошной туман.
Тот же туман который был в день, когда в их городке словно бы из ниоткуда пришли Кирика и Ню. Как с неба упали, молвила бабушка вязавшая на ступеньках в доме престарелых, что начинался сразу за школой, касаясь её заросших садов своими покосившимися заборами. Кирика неотрывно смотрела туда и Азуми снова попыталась что-то найти.
На этот раз пытаться было не нужно.
Рука Кирики сжала ладонь девочки, но глаза Азуми не опустила, и дышать вновь не начала. Зрачки зафиксировались на том что было на горе и она не смогла отвести больше взгляд. Медленно до жути за эти несколько долей секунды что она смотрела туда зрачок начал сужаться. Холодный пот выступил на лбу девочки. Она не могла вздохнуть.
Кирика взяла девочку за руку и резко повернула к себе. В застывших глазах дерзкого и своевольного ребенка любившего мучить себе подобных по велению эгоизма отражался ад.
-Как… как ты можешь туда так просто смотреть? – Спросила Кирику Азуми уже поле того как они вернулись в её летний домик. Ню спала на коленях у Кирики. Та гладила свою подружку по волосам словно собственного ребенка лаская. Бывают же такие матери которые внешне гораздо моложе своих детей. Азуми залюбовалась ими в тот прошлый раз, теперь же все казалось противоестественным вокруг неё, словно бы окунули в ледяную воду голышом и вынули обратно, кинув на мороз. Стихийный страх, первобытный ужас заставляла её постоянно сидеть к Горе спиной, словно бы боясь увидеть то же самое еще раз сквозь стену. – Это был сон? Кошмар. Но ведь он не закончился. Мы все еще во сне? Что это было, Кирика? Почему ты так спокойно смотрела???
-Я видела много разных вещей, пока путешествовала с ней. – Показала на спящую розоволосую девушку похожая на мальчика-подростка Кирика. Её тонкое тело и тихий детский невинный голос словно бы ласкал Азуми, в нем было столько спокойствия – она боялась с ним расстаться. – Много разных вещей. – Добавила Кирика. – И много разных людей. Те кто идут за нами по пятам страшнее того что есть на этих холмах.
-У них тоже есть глаза?
-У них ничего нет. Ничего своего, они исползают все ваше когда становятся вами. Это трудно объяснить, нужно хотя бы раз показать, увидеть. Низкие люди в желтых плащах – не совсем люди, но научились прикидываться ими.
-Ты веришь что они охотятся за вами?
-Я не хочу чтобы они появлялись в вашем городке. В нем и так много проблем. Поэтому мы уходим. Сегодня же. И ты, ты – уходи. Забирай того друга о котором ты говорила.
-Чи?
-И уходи с ней. Прямо сейчас, не останавливаясь и не оглядываясь назад. Просто иди, постоянно оставаясь спиной к этому месту. Идите взявшись за руки, идите тайными тропами подальше от мест где скапливаются люди. Ведь Это – и в людях тоже, то что ты видела, имеет много форм, но та которую оно принимает внутри человека – самое страшное, опасное и коварное.
Весь ужас был в том, что…
«ОНО ЗНАЕТ ЧТО Я ТЕПЕРЬ ЕГО ВИЖУ…»
Это как спать на кровати под которой притаились каракурт с его женушкой Черной Вдовой, и видеть отличные сны. Как узнать что в десяти сантиметров от твоего лица месяцами жила маленькая но верная смерть черного цвета, размером с подушечку мизинца, убивающая так легко. Словно бы обнаженное и очень мокрое от всей этой неприятной влажности в воздухе тело Азуми продирало до костей, волны отвращения ходили в ней туда-сюда, от кончиков пальцев до стучавших зубов, но самое ужасное было то, что она снова это сделала и поняла насколько плачевными могли быть результаты.
Страх.
Он был абсолютным и каким-то уж слишком бессмысленным. Азуми не была трусихой и никогда особенно не храбрилась, но она всегда верила что страх в чем-то полезен, он защищает  от опасностей. Но тут она видела даже не опасность, Бездну над которой парила ей жизнь, и все эти годы она не чувствовала ничего. И словно бы в издевку за прожитые тут годы в один лишь день её тело пожелало расквитаться впрыскивая в кровь столько черной похожей на чернила осьминога жидкости, что Азуми буквально выворачивало наизнанку, пригибало к земле, заставляло в судорогах ползти по земле, тонкой дорожке за которой обрыв в абсолютный страх из которого она уже не вернется.
Страх её убивал. Презрение было абсолютным, чуждая воля велевшая ей сдохнуть от ужаса только потому что она увидела то чего видеть не должна. Бессмысленный, она теряла от него разум словно ветка подхваченная штормом, все казалось – она не успеет дойти до дома и её маленькое слишком быстро и не вовремя научившееся любить сердечко остановится. Словно бы попав в невидимую иммунную систему чуждого инопланетного существа Азуми все это время определявшаяся как своя клетка внезапно переопределялась как вредная гадящая бактерия и против неё выделились антитела, использующие её же встроенную систему паник-атаки против неё самой.
ОНА ВИДЕЛА ЭТО. ОНО ЗНАТ ЧТО ЕГО ЗАМЕТИЛИ. ТЕПЕРЬ ТУТ ЖИТЬ НЕЛЬЗЯ.
-Мамочка; мамочка, мАмочка МААМОЧКА-мамочка!.. – Все быстрее и выше повторяла про себя Азуми, она не кричала, просто твердила это, словно бы пытаясь как-то в словах зафиксировать свой беспросветный ужас и отбросить его от себя. Она понимала что её запросто может убить лишь один этот страх, еще до того как она туда снова посмотрит – один лишь страх убьет её, остановит её сердце. И не хотела этого, отчетливо понимая что возможно самой страшной ошибкой её жизни было позволить Кирике показать то что жило на горе. Раньше она могла бы тут остаться. Но сейчас все что могла – лишь бежать, но хотела она бежать отсюда с Чи. Азу остановилась отдышаться на пять минут .уткнувшись руками в муравьиную кучку, смотря как по пальцам ползают деловитые похожие в своей целеустремленности и служению колонии на Чи, эти муравьи успокаивали. Они были привычные, земные, не страшные, без отторжения которое столь бессмысленно и сильно что убивает быстрее самой опасности. Азуми задыхалась, сердце готовилось выскочить из груди, кажется даже описалась, но это было неважно. Все чего она хотела – успокоиться и продолжить замысловатое движение зигзагом чрез городок. Так плавают парусники с косым вооружением – идут против ветра, потому что могут. Только сейчас поняв как все-таки ей не хватает рядом Кирики, Азуми мысленно просила ту странную слишком храбрую чтобы и впрямь существовать девочку защитить её сейчас, молила словно бога, повторяя это имя на пару с Чи. Идя в домик где жила семья Чи, Азуми нечаянно снова взглянула на гору. В этот раз она была твердо уверена, что это не сон. Лучше бы она этого не делала. Это было неправильно, слишком неправильно и Азуми не хотела пытаться понять почему это так неправильно, неправильно как смерть, когда ты чувствуешь смерть ты ведь не пытаешься рассуждать правильно это или нет, хоть и понимаешь всю неправильность происходящего все чего ты хочешь – это её избежать. Идти к горе спиной было трудно, приходилось петлять по переулкам городка так чтобы сараи, заборы покосившиеся  деревья постоянно были между вершиной горы и ней, но все-таки она справилась.
-Мы ух-ходим. – Захлебываясь слюной сказала она Чи, молчаливо взиравшей на бьющуюся в истерике Азуми. – уходим сейчас, уходим навсегда.
Чи поняла все с полуслова. И в это мгновение Азуми почти поблагодарила себя прежнюю на все те издевательства которые они с подружками вылили на эту девочку. Только потому что Чи не спрашивала. Не пыталась ничего разузнать и тем более не вставала в позу. Забитая китаянка пытавшаяся быть полезной обществу знала что временами не надо задавать вопросов. Для Азуми это была искренняя, сверкающая радость, что Чи просто помогает ей собирать тяжелую спортивную сумку не спрашивая – а что они будут делать в пятнадцать лет без родителей и куда пойдут. И надо ли предупредить маму и папу. Она просто беспрекословно слушается её, и так с тех пор как Азуми внезапно ощутив что-то схожее с материнским желанием защитить – попыталась ей помочь и невольно подружилась с китаянкой, которую с её наивными идеалами о скором тотальном наступлении коммунизма не принимал всерьез и не понимал никто ни в школе ни дома.
-Все больше людей в возрасте от двенадцати до пятнадцати-шестнадцати лет испытывают на себе так называемые панические атаки. Зачастую они продолжаются до двадцати пяти – тридцати лет, потом проходят, так по крайней мере было в прошлом веке, но сейчас уже можно говорить о начале настоящей эпидемии. Многие социологи считают – все дело в быстрой технологической революции и повсеместном внедрении информационных технологий, само по себе это не хорошо и не плохо, просто оно случилось быстро, на протяжении одного поколения и человеческая психика не успевает приспособиться. Одни случаи Хиккикомори в Японии чего стоят. И возвращаясь к паническим атакам, хотелось бы заметить – не надо считать людей подверженных им больными и дискриминировать каким-либо образом, это совершенно не приемлемо. Несмотря на то что панические атаки часто называют девчачьей болезнью из-за того что им подвергаются чаще всего несовершеннолетние девушки в период полового созревания, на самом деле подобному воздействию может подвергнуться кто угодно, повторяю – кто угодно может стать «одним из них». Им кажется что вокруг опасность и то место где они находятся подвержено какому-то запредельному риску. Что они не могут там находится. Из-за того что в подобном состоянии они начинают сразу бежать куда глаза глядят правительство Европы законодательно закрепило право людей ставить на свои машины появившиеся в последнее время и постоянно дешевеющие автопилоты гугл и аналогичных марок, самые дешевые версии которых стоят всего пару сотен долларов. Суть проблемы решается просто – пока медики разрабатывают лекарство от панических атак известных еще с конца прошлого века безопасность на дорогах будут охранять дублирующие водителя автопилоты которые просто не дадут ему зазевавшись сбить выбежавшего на дорогу в панике ребенка… повторяем это нервное, не психическое заболевание, обычно оно переносится легко и не угрожает жизни, человек просто почувствует беспричинный страх. Тревогу у которой нет под собой АБСОЛЮТНО НИКАКИХ ОСНОВАНИЙ, давление на его психику нарастает и в определенный момент он прост взрывается. Такие люди не опасны для окружающих, они не нападают на них с ножом и тому подобными колюще режущими предметами как писали в некоторых блогах, обычно они просто бегут куда глаза глядят пока не успокоятся. Работодателям рекомендуется не считать подобное поведение отлыниванием т работы и не штрафовать работников, а оказывать им всю возможную помощь. Например недавно в к психологам обратилась девятнадцатилетняя девушка работавшая в кафе, она заявила что как только приближается к месту совей работы – на неё накатывают спонтанные волны ужаса, словно что что-то ужасное сейчас случится. Место ей работы было проверено но никаких конфликтов с ней персонала не выявлено, случаев домогательства тоже нет, сама она объясняет свое поведе6ние так: «стоит мне приблизиться к месту работы – это начинается, я чувствую – что-то не так, и оно передо мной и чуть выше. Но когда я захожу внутрь – давление «сверху» ослабляется и одновременно возникает чувство будто бы я в ловушке. Я перепробовала различные антидепрессанты мне не помогают. И вообще это не депрессия. Знаете – такое чувство словно что-то на крыше. Мне даже приснилось что что-то ужасное уселось на крышу кафе и свесило оттуда что-то… что-то я даже не могу описать то что видела во сне, но когда я туда смотрю – я ничего особо не вижу на крыше. Мне даже как-то легче, пока я не теряю визуального контакта с крышей, но не могу же я вечно туда смотреть? Я поднималась туда не раз и вообще на крыше чувствую себя вполне хорошо. И в то же время не хочу туда ходить, потому что когда иду не поднимая головы – ощущение возникает вновь. Однажды я психанула и бросилась бежать, едва не попав под машину и став виновницей ДТП. Но так как я стала принимать препараты и легка на курс лечения мне удалось уйти от юридической ответственности, на самом деле это очень унизительно знаете ли… наверное я просто сумасшедшая, но я не чувствую за собой, как бы это… тумана в голове никакого нет, я не знаю что такое психически больные люди, но я точно не одна их них, я даже нервной то никогда не была, пока не устроилась на эту работу. Я ничего плохого не сделала, но из-за меня пострадали в аварии люди. И все-таки я не считаю себя виноватой. Пусть лучше водят, а то покупают себе права. Я просто бежала. У каждого человека есть право бежать…»
Диктор сдержанно улыбнулась.
-Это уже даже не совсем паническая атака. В данном случае по уверениям врачей может быть легкая паранойя осложненная шизофреническими приступами, все это давно и уверенно лечится. К тому же в таком возрасте это обычно связано с трудностями еще до конца не закончившегося переходного возраста и проблемами социализации, на работе, быстрая смена коллектива и тому подобное.
Дикторша сдержанно улыбнулась. Потом вздохнула и поправила очки.
-Чушь все это… – Сказал она еле слышно себе самой. И словно бы пытаясь от чего-то отрешиться и одновременно извиняясь за такую непрофессиональную подачу материала переключилась к следующим новостям. Которые были весьма смешны. На видео с вертолета заключенные американской тюрьмы выложили во дворике огромную надпись из своей одежды «У КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА ЕСТЬ ПРАВО БЕЖАТЬ», а сами голышом бегали по кругу на виду у снайперов, что дежурили на вышках.

-Ты что хочешь сказать что это та Жуть дала силы этому ребенку бороться с собой? Я не понимаю. Ведь это игра. Они просто играющие сами с собой дети, мечтатели, подростки, такие были всегда? Я не понимаю, как такое вообще возможно. Это не восстановление, это нарушение всех законов сохранения массы, а не регенерация…

О нас и о Рей, которая кукла

Мы на Красной Шапочке ~_~
Мы с сестрой участвуем в конкурсе ХиЖ-2012

-Рей, тебе кто-нибудь говорил про твой высокий социальный статус? Там, в Ковчеге?
Рей отрицательно замотала головой.
-А тут, кто-нибудь из экипажа?
Рей снова мотнула головой с голубыми волосами, в которых Лесли упорно виделись пряди медузы.
-Вот козлы. Хотя они парни, что с них взять. Не оставляют надежды тобой воспользоваться. Это мерзко. И наши девушки недалеко от них ушли. Подозреваю, что мы с тобой тут одни нормальные. Не Буч и не Дайк, и даже не Эмо. – Лесли пододвинулась поближе. – В общем, слушай меня Рей. Если начнут лапать – сразу беги ко мне. И знай, если обижают – ты можешь жаловаться. Ты единственная из команды, кого поддерживает закон после поправок 1.29 по Земле и околоземному пространству. Ты – продана была как вещь, но ты не раба, если ты на кого-то пожалуешься, кроме своего хозяина – этого «кого-то» нахрен казнят. Если я пожалуюсь – ничего уже не будет, хотя раньше я могла требовать сатисфакции своих претензий в суде согласно законодательству мировому или данной, конкретной страны. Теперь же только на Луне и на Марсе есть законодательство, которое поддерживает «устаревшую» меня, я словно стала софтом, который больше не поддерживает производитель, печалька. Ты иная, ты поняла?
-Я ни за что не буду жаловаться. – Слегка испугалась Рей. По крайней мере, внешне проявилась капля волнения.
-Слушай меня, Рей. Тут люди хорошие… ну кроме механика и этой, с DFC-синдромом… полурослика нашего короче, Ленор. Но если будут приставать – сразу ко мне. Чтобы избежать осложнений нужно решать проблему сразу, поняла?
Рей кивнула как маленькая девочка. И вправду восемь, хоть и выглядит на четырнадцать-пятнадцать.
-Леви хорошая, хоть и грубая, её не бойся.
-Не буду. – Рей отдала честь. Она умеет шутить? Какая продвинутая модель, подумала Лесли и поймала себя, что думает о Рей как о кукле.
-Можно тебя потрогать.
Рей кивнула.
-Ты теплая. Я, конечно, понимаю, что твою ДНК с нуля из атомов собрали, и органы у тебя иначе функционируют, чем у людей… простых людей, Рей – я считаю тебя человеком.
Лесли ожидала реакции, но видать Рей было до лампочки кем или чем её считают. Зато она осматривала внимательным и любопытным взглядом внутренность шатла Лесли, припаркованного «на», а точнее – «у» Доппльгангера и состыкованного с ним.
-Слушай, Рей. Ты знаешь, со всей этой неразберихой с законами на Земле… то ли они есть, то ли уже упразднены, как в Последнем Завете велено… я не очень набожная, к тому же последователей Последнего завета считают последователями Антихриста, и от этого я тем более хочу держаться подальше, поэтому просто скажу: людей за людей на Земле уже не считают, но к животным там все еще относятся хорошо. Поэтому людям на Земле можно жить, а вот таким как ты остается лишь как сыркам глазированным в масле кататься.
-Сыркам. – Повторила Рей и кивнула. – Сырно. – И снова кивнула. – Ага.
-Рей. Получается на Земле остаются законы для кукол, а люди пусть живут, как приходится в гибнущем мире. Я не все понимаю, то есть все – но не всегда уверена, что успеваю ухватить самую суть, мир слишком быстро меняется, а в последние годы, после… того случая на Софионе я еще и в депрессию впала… в общем перестала следить за миром, и очнулась словно после сна в другом сне.
Рей оживилась.
-Мне это знакомо. – Она внимательно смотрела в глаза Лесли. – Ты тоже не считаешь, что окончательно проснулась. – Рей посмотрела на изображения стен. – Мне кажется. – Рей положила руку себе на грудь. – Я все еще сплю. И вот-вот проснусь. А еще я думаю, мои сны больше похожи на реальность, чем то, что меня окружает.
-Тебя обижали?
-Мне нравится ваш корабль. – Рей смутилась, внешне, весьма культурно, а Лесли поняла – девочка учится общаться с людьми и делает это весьма неплохо и прогрессивно, перенимая не все подряд у команды, и это хорошо. Чувство жалости к Рей постепенно остывало, превращаясь в приятную симпатию. Лесли не любила жалость, ведь она не могла жалеть себя, хоть и следовало – просто не было сил. И не было уже того, кого она хотела бы жалеть. То есть – совсем не жалеть! Не жалеть хотела, а теперь и пожалеть не может…
-Тебе грустно.
Лесли подняла глаза на Рей.
-Я просто устала.
-У тебя темные глаза. Вот тут. – Рей показала.
-Это называется «темные круги под глазами», бывает. – Улыбнулась Лесли, слегка пересилив себя. – Я тут читала о тебе, оказывается ты – съедобна… вкуснее человека.
Рей куснула себя за руку. Лесли рассмеялась.
-Хочешь попробовать?
Рей серьезно это предложила, но Лесли отказалась.
-Не в этот раз, и вообще – это странно. Зачем они делают съедобных кукол?
-Чтобы нас ели.
-Ты знаешь, что ты кукла?
-Мне говорили об этом. И постоянно так называют Рей при ней.
-Рей. Юки Рей, можно тебя так называть?
И Рей снова кивнула. Слов «да» и «нет» она не знала.
-Рей. Я что-то хотела сказать про твой социальный статус… и забыла.
-Он высокий. – Рей рассматривала отвлеченно потолок, но явно слышала все.
-Да, ты права – выше, чем у людей простых, рожденных обычным способом, с точки зрения Оккупационного Правительства Терры.
-Еврейского. – Снова, не отрываясь от явно интересовавшего её больше, чем Лесли потолка с парящими под ним призрачными планетами, поправила девушку Рей.
-Да, ты права – Еврейского Оккупационного правительства Земли.
ZOG. Это смешно? Мне кажется, все улыбаются, когда это произносят.
-Уже не смешно. Лет десять как не смешно, но инерция бывает не только в физике, ты же знаешь.
-Я знаю про инерцию. Это весело, пока не привыкнешь.
-Все в этом мире весело, пока не привыкнешь.
-Гаечка. Вот я стою и думаю: «у нашей Гаечки резьба есть?» То есть – она вообще Гаечка, или уже можно начинать её именовать Шайбой?
-Шайбу! – Подняла лапки Рей. Ребенок… — Шайбу! – Вот где она этого набралась? Неужели как Ленор – того, «Анды»?
-Слушай, Клиф. – Шепнула Лесли медику. – Ты конечно не мозгоправ, но проверил бы НАШУ Рей на предмет наличия Анд.
Мозгоправ – не прав, но он – Мозг!
-Не понял.
-Ну – Анд! Понимаешь?
-Извини.
Лесли сделала страшный голос с комичной миной.
-«Это не Альфа, а Анды!», понимаешь?
-Ты про сканирование её мозга?
-Ты просто гений телепатии, Клиф.
-Я не Ленор Бланш.
-Но и не Саймок. Сделаешь?
-Ну, если ты настаиваешь?
-Это погоди кА, а где энтузиазм? Мы вместе. Сообща. Командная работа!
-Я не фанат самодеятельности в кружках, извини.
-Вот вы все козлы такие.
-Ты хотела сказать «мужики»?
-А разве не одно и то же?
-Я не филолог.
-Не помнишь всех синонимов слова «мужики»?
-Статьи «козлы-козы», по-моему, там не только мужики были в синонимах. Но я могу и ошибаться, Лесли, не кипятись, ты слишком красная. У вас удары в роду бывали?
-При слове «удар» я могу уже ставить твою компетенцию как врача под сомнение. Мы в каком веке живем? Не в двадцатом же! А это вообще – из девятнадцатого!
-Я не этот «удар» имел в виду, но если ты настаиваешь на кровопускании, хотя тут скорее психологическая помощь присутствует, так сказать – снимает напряжение и излишнюю зацикленность пациента на себе самом. Помимо кровопускание практиковались бокс и…
-А что ты имел в виду?!! – Закричала взбешенная Лесли.
-Я про голову. – Совсем смущенный и затравленный, пристыженный и слегка разочарованный – словно он не нарочно так далеко зашел, будто бы и не издевается вовсе – вот именно такой Клиффорд, закрыв кавайно глаза, тер себе затылок. Лесли стала прикидывать, сколько он весит, но в результате в голову лезли лишь диеты, на которых сидела мать и которые читала Лесли на ночь вместо сказок.
Лесли чувствовала, что её тошнит.
-Что-то меня тошнит. – Сказала она, решив до конца жизни говорить лишь то, что чувствует, думает и хочет в настоящий момент. Ни о чем больше не думая, ни-о-чем.
-Изощряетесь в остроумии?
-Уже не-ет… — Простонала Лесли.
-Лесли думает, что беременна. – Сказал Клифт Арисе. – Просит помочь в определении пола будущего ребенка и хочет сделать тест на ДНК, чтобы сузить круг предполагаемых кандидатов в отцовство.
-Лесли, это правда? – Не менее честная и по-детски невозмутимо-пунктуальная, Арису походила в этот момент на сестру Ленор. – Лесли, что ты делаешь, эту трубу ты не сможешь отодрать от палубы, она сварная, к тому же зачем она тебе?
-Это наглая… — голос Лесли сорвался. – Бессовестная, провокация!..
-То есть ложь, пиздеж и провокация или есть отличия от шаблона провокации по ГОСТу?
-Ленор, и ты продалась им?
-Я не Ленор. – Ответила Арису. – Я – Ариса.
-У тебя жар, дай попробую. – Попытался положить свою загребущую лапу самца ей на лоб Клиф, но Лесли вырвалась в слезах.
-Я уже три года не трахалась и все это знают!
-Бедная. – Поникла, раздавленная этим признанием Арису. – У тебя нет денег даже на такую безделушку? Продай свой штамп и живи пока у меня.
-Злая ты.
-Я – исследовательница. Что хочу – то и исследую. Если хочешь добрую Арису, скажи ей и с тобой она будет доброй. Арису переключиться в режим «добро» для пользователя Лесли-тян?
-Хватит придуриваться, Ариса, я серьезно в печали.
-А в чем причина твоей печали?
-Не знаю.
-Событий, причина которых неизвестна, не существует.
Лесли встрепенулась.
-Вот тут ты совершенно не права.
-Ты говоришь это как детектив с сильно развитой дедукцией или как носитель неизвестного Арисе штампа печали?
-События происходят вне зависимости от того, знаем мы их причины или нет.
-На макроуровне – да. Но если ты сможешь доказать что печаль явление не квантового микромира, тебе дадут Нобелевскую премию, если конечно их все еще вручают. Понимаешь Лесли, определенные сигнатуры твоего разума, характерные для существа по имени Человек Разумный вообще и определяемые самим им как «печаль» могут определяться как угодно, на самом деле. Например – как радость или счастье. Это как дальтонизм. Ты не различаешь красный и зеленый, путаешь их и в то же время они оба для тебя существуют, но ты не можешь доказать свой красный и свой, именно твой зеленый остальным людям.
-Ленор за номером два, не пугай меня, неужели ты не отличаешь с рождения печаль от счастья? Как такие создания могут существовать?
-А ты отличаешь блумп от блумбума? А это суть души, правда, не человека. И вообще, все ей будем.
-Душой?
-Ленор.
-Я думаю у вас у обеих слабо проявившийся Пандорум. – Клиф поправил ловким движением круглые желтые очки и улыбнулся грустно. – Девочки, вам просто необходимо пройти у меня полное и доскональное обследование.
-Ты хочешь поиграть с нами в доктора, Клиффорд? Ты же реднек, верно?
-Чему быть, того кому-то не миновать.
-Как реднек смог стать доком на звездолете?
Звездолет – это обычный корабль, летающий не дальше орбиты Луны, но на нем много травы. Лесли это знала. Звездолеты иногда выпадают в астрал, ну или – уходят в гипер. Связи с кораблем в такие моменты нет, так как там все обдолбанные, даже ИИ – это называется «утюкаться в дюзю». «Сопло» или «Дюза», но в данном употреблении именно «в дюзю», никто не говорит «утюкаться в сопло», зато «в сопло» можно дрочить, однако это не предвещает ничего хорошего. Лесли много чего на этом Доппльгангера узнала про космонавтов. Вот Цельнометаллическая Оболочка – типичный звездолет. Доппльгангер пока еще не окончательный звездолет, но может им стать в скором времени, и Лесли это не нравилось, но разве её когда-то всерьез спрашивали? Долбанный жаргон…
А ведь когда-то она мечтала стать сыщиком!
И никакого космолома.
-Слушай, реднек. Тебе нужны для счастья: ты сам, собака реднека и неведомая ебаная хуйня из далекого космоса, которую ты мог бы изучать, я права? Мы не собаки, и уж точно не такие, как ты, может ты нас за инопланетянок принял?
-А если вы, дамы лаять начнете и на людей кидаться из-за пандорума в ваших маленьких головках, моя репутация доктора пойдет насмарку?
-Мы тебе купим другой диплом.
-Никто не верит, что это мой настоящий диплом, да?
-Нет.
-Нет? – Скукожился Клиффорд.
-Да.
-Да?
-Скажи, Клиффор, а в гинекологии ты хорошо разбираешься?
-Не хуже, чем в нейрохирургии.
-А в нейрохирургии.
-Почти так же, как в гинекологии.
-Это самый бессмысленный разговор за последние два месяца, я чувствую, как мои мозги улетают в вакуум. Но это так расслабляет, нужно будет в следующий раз выбирать платиновую краску. – Арису расправила руки и стала порхать, едва касаясь палубы. Потом взбежала на стенку и оттуда – оказалась на потолке, удерживая свой странный компьютер в деревянном некрашеном и нелакированном корпусе двумя пальцами.
Впрочем не долго ей пришлось стоять на потолке – он отторгнул Арису и та, перевернувшись в воздухе, приземлилась чуть ли не на стопы ног Клифу.
-Меня засасывает. – Прошептала сладким и бархатным с хрипотой и полной отрешенностью голосом в ухо ему Арису. Голос не был сексуальным в привычном понимании этого слова, скорее он был терапевтическим. Именно так говорила Ленор, Лесли смогла бы ошибиться, не видь она обладателя голоса прямо перед собой.
-Как это у тебя получается?
-Голосовые связки.
-Что? – Обернулась Лесли к Клифу и снова посмотрела на Арису, танцующую с (это ведь когда-то называлось нетбук?) нетбуком на голове.
-Разреженное давление не  до конца терраформированного Марса, особенная атмосфера – меняются связки. Можно сказать Марсианский акцент. Так говорил мистер Фримен когда-то.
-У него жестче голос.
-Ты смотрела Фримена?!
-Кусочек. – Насупилась Арису. – Скучно, устарело. Я много с чем ночами знакомлюсь. Был такой мультфильм, ежик в тумане.
-А там мягче, там просто терапевтический, но без акцента. Я же врач все-таки, что бы вы обо мне не думали. Любая девочка, прилетевшая с Марса, какое-то время будет говорить так, словно посадила слегка горло. Не совсем, словно «посадила» – ну да ладно.
-Какое-то время? Но ведь ни Арису, ни Ленор, то есть Вероника – они не были на Марсе!
-Не были. Как и я. Но понимаешь, Вероника общалась с кем-то, кто там был. И достаточно близко, ты понимаешь, в каком смысле близко?
-Рот-в-рот? – продемонстрировала догадку на пальцах Арису.
-Нет. – Схватился за лицо Клиф. – Ближе.
-Вот настолько?
-Еще ближе!
-Срослись как сиамские близнецы, а потом их разделили?
-Еще!!
-Куда уж ближе. – Заметила Лесли.
-Ближе, чем может обычный человек.
-То есть она непроизвольно?
-Да, это что-то наподобие непроизвольных слов паразитов, что заражают людей при общении: передаются при близком общении, когда один человек нравится другому и тот начинает за ним непроизвольно повторять речевые обороты.
-Венерические слова? – прикрыла один глаз Ариса-на-потолке. И снова упала на пол, больше секунды ей не удавалось там удержаться даже при минимальной силе тяжести.
-Ну да, губы они везде губы. – Пожала плечами Лесли.
-Богиня Гаечка закончила ремонт! – отрапортовала монотонно и вместе с тем слегка игриво Ленор. – Вот, это там лишнее. Я замкнула иначе.
И Ленор передала Клифу кусок металла по форме схожий с Сефиротом.
-У нас двигатель на каббале работает? – Чувствуя всю глупость своего вопроса, все же спросила Лесли.
-А ты не знала? И еще на такой клейкой массе, выделяемой носовыми железами приматов. – Богиня Гаечка, чумазая и в реднековском синем костюме, одетом поверх тонкого модного нынче среди следящих за фигурой виктимно-суицидальных антихристианских лоли «скафандра» без серьезной теплозащиты, вообще – без какой либо защиты, тот еще бронелифчик – обернулась к Клифу и пожаловалась.
-Знаешь, эти жиды всюду свой Сефирот пихают, мне он уже сниться скоро будет. Если смотреть на чертеж нашей установки – их там пруд пруди, псих какой-то конструировал… но богомерзких копирайтом еще больше.
-А мне снятся три шестерки. – Заметила, пытающаяся научиться бегать по потолку Ариса. – И везде их встречаю. Бывает на Луне что-то на закачку с земных серверов ставлю и как посмотрю – шестьсот шестьдесят шесть терабайт осталось. Или время – три шестерки. Или размер файла. Раз в день обязательно их вижу, уже привыкла – не удивляюсь.
Все посмотрели на неё, но промолчали, а она как ни в чем бывало продолжала скакать со стены на потолок, оттуда на пол и снова на потолок.
-Так куда мне эту железяку девать?
-Где взяла, туда и засунь.
-Снова вскрыть кожух, сняв всю сраную термоплитку и сунуть туда эту хрень, чтобы там все перекосило?
-Там эта хрень была?
-Она там не нужна. Я уже много чего оттуда вынула и с каждым разом двигатель работает все легче и легче!
Клифт повернулся к Лесли и стал объяснять, словно Ленор тут и не было.
-Богиня каждый раз перебирает маршевый двигатель Доппльгангера, пока тот чалит ускорение на маневровых и каждый раз остаются лишние, нафиг там не нужные детали?
-Ну, я же Богиня!
-Ты лишь её Инкарнация, причем  весьма сомнительная. Так что на харизму Гаечки не рассчитывай.
-Ты нас не взорвешь?
-Не я. – Подняла руки Бланш. – Двигатель – возможно. Астероид встречный-поперечный. И вообще, у вас есть Роб. Он – механик, а я разнорабочий. В отрытом космосе работаю, но двигательная установка Доппльгангера не мой приоритетный профиль.
-Но он спит. – Развела лапками Арису, свалилась с потолка и ударилась головой об пол, рядом брякнулся её древнейший жутковатый, как и любой из динозавров, ноутбук. – А сон солдата свят. – Добавила Арису и, не пытаясь подниматься. – Арису поняла, механики – они такие же, как и врачи. А механики двигательной установки – как хирурги, впрочем.
Лесли не любила дино…
Дино не любили Лесли…
Дино на полу смотрел на Лесли и скалился. А рядом лежала, раскинув руки бабочкой, Арису и смотрела золотыми глазами в потолок.
Словно умерла. Прикидывается, дурочка…
Лесли снилась Ленор. Умница Ленор окончательно разобрала двигатель Доппльгангера и сняла с него все механизмы, выбросив их в утилизатор. Избавившийся от пут своего тела Великий Двигатель пиратского корабля высвободил весь свой скрытый потенциал и заработал, наконец, в полную силу. Двигателя собственно уже и не было, лишь кабалистические знаки висели в воздухе в тех местах, где прежде стояли детали с нанесенными десницей Инженера символами. Деталей больше не было, но символы остались, душа жила без тела, символика горела, и корабль несся в yuri-розовые дали. Только проснувшись, Лесли осознала – какой это был идиотизм.
-Я что проспал поломку маршевого двигателя? – Спросил сонный Роб, протирая рукой добрую половину заспанного лица.
-Няк-няк. Механик. Веревку принести?
-Слышь! – Ткнула Ленор локтем в ребра Рей, та вздрогнула и села ровно и прямо-прямо. – Лесли такая: «веревку принести?»
Рей культурно улыбнулась, чуть-чуть, скромно-скромно. Лесли вздохнула. Роб повернулся к ней и смерил взглядом.
-Как же ты теперь, Роберт, дорогой?
-Оставь. – Ответил парень. – Нюхом чую, тебе она самой пригодится. А как наши святые отцы?
-Заперлись в каюте и чем-то маются.
-Спят поди.
-Камеры?
-Леви отключила. У неё  с этими бородачами договор. Петра на них нет.
-У меня есть его крест. – Заметила Ленор, демонстрируя перевернутый серебряный крестик. – Сгодится против бородачей?
-Так может, они там сейчас играют в кости на раздевание?
-Я туда не хочу.
-С ними девушка была.
-Ну, тогда понятно, зачем святые отцы заперлись. Впервые небось со своего Небесного Ватикана выбрались с девушкой, расслабляются. Надеюсь, астрономический центр искусственной гравитационной линзы – не предлог для святош потрахаться от души.  А-то мы их туда-сюда покатаем попусту. Кстати, а Леви спит?
-А может, они и не спят, а теракт собираются устроить. – Роб повернулся. – Хэвок, включи наблюдение в каюте, отведенной пассажирам с небесного Ватикана!
-Леви будет злиться.
-Хэвок, твою мать, я тебя за борт вышвырну, и место на носу освободится. Мими в десять раз меньше тебя места занимает, она станет корабельным Инскином!
-Ковай. – Грустно прошептала Хэвок и пару раз моргнула красными глазами. Цветы на её изящном одеянии плыли, словно по воде, исчезая за кромкой. Так вот куда деваются полоски на волчке!
-Там у нас теракт готовится!!
-Американец. – Прошептала Хэвок. Роберт открыл ящичек, достал набор инструментов, обернул вокруг пояса, взял по дрону в руки и сказал:
-Вы как хотите, а я иду на нос демонтировать Хэвок. Достала, честно.
-Грозиться смертоубийством Искусственному Интеллекту дочернему от Астры первого поколения нулевой стоимости, (нет к продаже) не самая лучшая политика в вербальном общении.
-Это бессмысленно и беспощадно, Роб. – Добавила Ленор, скосив на него глаза и пару раз «мигнула» очками, которые были у неё на лбу и на которых меняли выражение нарисованные детские глаза. Сейчас глаза были грустные.
-Зато приносит Радость. Так кажется написано в Последнем Завете? Ультранасилие приносит тем больше радости, чем меньше времени прошло от начала мозговой реакции раздражения или злости до удовлетворения её, ънима!! ънима!!! – Роб вскидывал руки с зажатыми в них дронами вверх, и с каждым выкриком Хэвок грустнела.
-Вы люди только и занимаетесь тем, что приносит Радость.
-Ты сатанист Роберт, но ты умеешь общаться с Искусственным Интеллектом.
-Неудивительно, говорят, Антихристом была потерянная или скорее уничтоженная американская Алиса ИИ в органической оболочке.
-Да ты что? А я думала – это и впрямь Мику рождалась. Нет, я серьезно…
-Я понимаю, вы её не любите, но она не такая уж и плохая, хоть иногда говорит странные вещи. – Рей смутилась, она не умела вступаться за подруг перед другими друзьями и не знала, с чего начинают примирение. – Может быть вы…
Рей оглядела лица. Все смотрели по-разному, и вместе с тем – было что-то общее в этих взглядах.
-Рей. – Напряженно сказал Роберт. – У нас на борту нет никакой Тришы.
-Ну вот. Кстати, Клиф – я же тебе говорила: ПРОВЕДИ ПОЛНОЕ ОБСЛЕДОВАНИЕ РЕЙ!!!
-Что, теперь у нас не только Ленор сама с собой разговаривает?
-Я бы не сказала… — Ленор ковыряла тарелку вилкой. – Не сказала бы я, что Рей разговаривает именно с собой.
-Что ты там бормочешь, Бланш?
-Кстати, её же можно обменять – пока гарантийный срок не вышел, не нужно беспокоиться о дефектах!
-Леви, у тебя совесть есть?
-Она определенно. – Вилка Ленор танцевала перед лицами команды. – Откуда-то получает информацию.
-Какого рода?
-Ну – к примеру – Рей уже нехило осведомлена о прошлом членов экипажа.
-Хэвок, мать твою! – Заорал Роб.
-Мать твоя Хэвок явилась. – Бесстрастно рапортировала девочка в юкате.
-При взлете со старушки Земли, ты проверила себя?
-Отключена возможность внешнего управления системной службой, самозащита – включена.
-А если серьезно – я тебя точно демонтирую, если ты сейчас же не все точки над происходящими событиями.
-Ленор, а как ты до всего этого дошла?
-«Триша» общается только с Рей, но я могу чувствовать мысли Рей. Как и любого из вас. Та «Триша» умеет это делать не хуже меня, в принципе, хоть и техника другая. Словно бы специально на это заточена, считывают то деятельность «мозгов» членов экипажа они с Хэвоком при помощи одной и той же аппаратуры, вся разница в обработке и качестве результата, это земля и небо…
-Это все помимо DFC-синдрома особой тяжести?
Вилка Ленор уткнулась в тарелку.
-Да, помимо…
-А что ты нам сразу не сказала?
-Сюрприз! – Закричала Ленор, стуча вилкой по тарелке. – Вы выиграли!!!
-Доклад ждет.
-А в двух словах, Хэвок?
-За исключением поломки двигателя и сна в неположенном месте члена экипажа по имени «Ариса» за последний месяц на борту судна ничего особенного не происходило.
-Хэвок, ты ходишь по краю.
-Ну, это взлом, банальный взлом. Я не верю в привидения, если они не из машины только. Хэвок, не обижайся на Роба, он всегда кричит, к тому же у него есть Мими, и ты ему не нужна, а у нас ты одна, никто тебя демонтировать не будет, хоть ты и не стоишь ничего, потому что родилась под Астрой.
-А если бы Хэвок можно было продать – мы бы её уже давно продали. Хэвок, ты никакого… давления в себе нигде не ощущаешь? Ничего не жмет там? В попе, к примеру, или промеж твоих тонких ножек? Потому что по моему скромному мнению у нас на борту завелся пиратский Искусственный Интеллект автономного класса. И ему негде исполняться, кроме твоего допотопного двухметрового квантового кубика на носу, у Мими же врожденный «синдром одиночки», она не общается ни по каким сетям, ни земной Интернет два, ни космический Скайнет, не нужно пытаться на неё все свалить. Я думаю, тебя поимели Хэвок, а вместе с тобой и всех нас!..
Хэвок смотрела своими красными глазами и молчала. Похожая на куклу, Хэвок была как карамелька с начинкой из крови, завернутая в ткань, по которой текли цветы. Рей находила Хэвок очень изящной, утонченной. Рей вздрагивала каждый раз, как на Хэвок кричали. Хэвок нравилась Рей своим абсолютным спокойствием, но вместе с тем Рей понимала – именно это и бесит остальных в Хэвок.
-Арису, придется нам.
-У-ня!! – Закричала, проснувшаяся Арису и прыгнула под стол, откуда вынырнула с деревянной коробочкой. – Споки-доки, я же тут!
Роб с Арису обнаружили Тришу спустя час, для этого им пришлось, разобрав Хэвок, запрашивать её супервизора – материнскую Астру. Хэвок стоически перенесла все это, включая остановку и перезапуск – не пискнула, зато теперь Тришу видели все. Она ходила по потолку рубки и искала паучков. Скоро в рубке собрались все члены экипажа.
-И это у нас еще с последней посадки на Земле?
-Может быть, она шла в комплекте к Рей? – Леви улыбнулась, пытаясь стряхнуть с себя вину – и засмеялась, вздрагивая в почти полной тишине.
-Капитан, сэр, не стройте из себя идиотку.
-Лучше бы это были снова долбанные коты с Наруто.
-Коты? – Рей вздрогнула и остановилась, представив себе весь корабль, который теперь стал её новым домом в котах. – Коты?
-Петы с Наруто, каждый раз как мимо них пролетаем, у нас тут кошачий цирк начинается. Всем там верховодящая Верховная Няша не может без них. Всегда можно определить, когда они поблизости – сразу спамят котами, работать нельзя, хоть отключай дополненную реальность вообще. И ведь забанешь – сигнала о помощи не услышишь. А они наглые такие, мол «поиграйте с моим любимцем, ему тут скучно…», эти дети никогда не повзрослеют.
-Ну, они же – дети.
-Логично, правда? Никогда не повзрослеют, потому что уже дети. Это как парадоксы древних. Знаешь, был один тип, доказывал невозможность движения. Ничто и никогда не достигнет цели, потому что для того, чтобы достигнуть её, нужно сначала пройти половину пути, а чтобы пройти её – нужно пройти половину её и так до бесконечности.
-Летящая стрела неподвижна, так как в каждый момент времени она занимает равное себе положение, то есть покоится; поскольку она покоится в каждый момент времени, то она покоится во все моменты времени, то есть не существует момента времени, в котором стрела совершает движение?? Движение невозможно в этом мире с логической точки зрения. Глюк Матрицы, так известный багоюзер Нео тормозил пули в Матрице – он просто не верил, что они когда-нибудь долетят до него – и они, не будучи субъектами, летели на месте. Как Алиса в бегала во сне, как Мадока убегала от Кубея. С этим связан полезный для мальчиков Квантовый эффект Зенона, говорят Астра заставит его работать на макроуровне и докажет, что она Бог. Рей так тоже может, а ну скажи Рей: «АТ-поле на максимум!»
-У тебя имплантаты в голове?
-Это называется фотографическая память.
-Это называется «я дрон с фотокамерой по жизни».
-Это называется – нормальная память, а вы все недоумки.
-Это все глюки одного наблюдателя. В принципе – Бог всеобъемлющий неподвижен и не может сдвинуться с места…
-Малолетние Д с Наруто явно хотят на практике доказать невозможность взросление. Ведь прежде, чем стать взрослым – нужно стать подростком, а у них этого не получается.
-Говорят – он жил в бочке. Или это другой древний тип?
-Это похоже на наши условия. Замкнутая среда обитания с постоянной угрозой пандорума, явно прельщающая потомков тех, кто на рубеже веков гордо именовался хикикомори. Рей, ты знаешь, кто такая хикикомори?
Рей отрицательно замотала головой.
-А хикикомори знали в своей время, кто такая Рей.
-Правда?
-Да. Еще они поклонялись тебе как богине и подспудно дрочили на тебя.
-Снова развращаем Рей?
-Ты посмотри, что она к нам притащила!
Триша упражнялась на потолке в боксировании. Длинные пепельно-белые волосы развивались, обтягивающая тонкая белая «вторая кожа» напоминала кожу первую, и на первый взгляд казалось, что она голая. У Тришы проступали соски, но не было ореола, к тому же Рей знала, что на самом деле она буквально сшита из различных частей, словно бы девочку разрезали на двадцать семь частей, а потом снова сшили. Шрамов под тонкой одеждой тоже не различить. На руках – перчатки, схожие с боксерскими. И она – боксирует с тенью Муххахамеда Али.
Так, по крайней мере, Триша Валентайн сказала Рей, впервые натянув эти перчатки. Еще Триша говорила, что она Последняя Американка и Постъядерная Девочка. Её красные глаза были честны и открыты, в них столько жизни. Триша ни минуты не стояла на месте, почти как Ариса, совсем не как любившая тишину Рей. Кто же она?
Рей хотела спросить, но стеснялась при всех. И, однако, никто не пытался говорить с Тришей, всем достаточно было того, что она просто есть на их корабле. Все обсуждали, что с ней делать, даже не пытаясь спросить саму Тришу, словно её и не было, будто бы она была вещью. Как кукла? Нет, к Рей все относились иначе.
***
Я снова вышла из себя. Знаете – временами мне приходится делать не очень хорошие вещи. В такие моменты я обычно выхожу из себя, словно бы сила, какая выбрасывает – и начинаешь на все смотреть со стороны. За окном шел дождь, неровный свет трех свечей окутывал комнату застланную коврами и заставленную шкафами с книгами в кожаных переплетах призрачным светом. Пока Кэролл судорожно пыталась насытиться, прогрызая себе дорожку к сердцу молодой женщины через её полную грудь, я смотрела в окно и чувствовала ароматы дождя. Потом внутри моего живота все снова стало сокращаться. Я смотрела на него и не понимала, что происходит. Я потрогала свой животик, внутри которого словно бы открылись маленькие врата в рай. Потом посмотрела на сплетение двух тел – девочки лет восьми и женщина двадцати пяти-тридцати на роскошной кровати. Как это называется у людей, когда все внутри так сладостно и умиротворенно сокращается?
Я очень наблюдательная и люблю эксперименты, наверное, именно поэтому заметила, что если тереть женщину за двадцать между ног, в то время как пьешь кровь из её груди – вкус крови меняется, она становится слаще и вкуснее, бывает, даже потом шатает. Главное чтобы она не пугалась тебя в первый раз, во второй и третий уж точно бояться не станет. Когда она испугана кровь горчит, Эмельман сказал, что некоторым она нравится. Я даже не нашла что ответить, просто закрыла рот руками и попыталась отстраниться от всего чтобы нечаянно снова не почувствовать эту горечь смерти во рту. Не важно, умирает ли человек в конце или нет, если перед ним маячит смерть – его кровь горька. И некоторым это нравится.
«Они специально мучают детей и пугают их. А потно пьют их кровь», Эмельман посмотрел на меня со свойственной ему улыбкой. Хотела закрыть уши и снова уйти в себя, а может и даже выйти, но я предпочла дать ему слегка в нос для профилактики.
«Ах», сказал тогда мне Эмельман, «маленькая леди предпочитает драться…»
За окном раздалось пение китов. В небесах, среди грозовых туч отдаленные протяжные гудки дирижаблей напомнили китов. Они боялись непогоды и не хотели столкнуться друг с дружкой. Мне нужно успеть, сразу, как закончится дождь купить еды для Пита и его кота. Только бы кот поправился, думала я, смотря на окно. Питу не следовало его отпускать гулять одного в такую погоду, но коты ведь не спрашивают – они идут и гуляют.
Кэролл на кровати перерастала кусать Еву в искалеченную дрожащую и залитую кровью грудь и опустилась к её влажному лону. Я сглотнула и снова вернулась к созерцанию дождя, ненавижу кусать людей в шею. Это отвратительно. Возможно, виноват мой страх. Я не то чтобы не опытна просто временами теряю контроль. Так Пит ест яблоко. Питу девять, он живет за городом и часто рыбачит там вместе с Томми, еще он траппер и ловит птиц в клетки, а я продаю их в городе. Там есть могилка его друга, пса по кличке Чарли. Пит сказал что это очень хороший друг, но его подстрелили с поезда проходящего чуть севернее нетронутого еще леса, приняв за бродячую собаку. Он не был бешеный, он был очень хороший, так сказал мне Пит. Я даже попыталась плакать, но опять не получилось, Пит, наверное, посчитал меня бездушной. И Эмельман бы этого не добрил. Нам нельзя плакать,  сказал как-то он, поэтому не удивляйся что твои глаза всегда сухие.
Что случается, когда мы плачем? Что-то очень плохое или невероятно хорошее? Запретный плод сладок. Мне снова захотелось сделать, как Пит – вонзить зубы в яблоко. Так я однажды отгрызла воспитательнице детского дома шею. Просто грызла и поворачивала её по кругу. Я не хочу этого повторять. Питу не надо знать об этом, он тоже был в том детском доме, где я провела четыре долгих и нудных дня пытаясь  разобраться в религии, научится без стеснения носить на себе маленький серебреный крестик и не корчиться, читая слова молитвы с другими девочками на пару перед сном. Он там был, но потом сбежал во время грозы вместе со мной и еще десятком воспитанников,  Пит всегда хотел быть свободным, и работал в Новом Салеме разносчиком газет, пока не узнал один секрет, о котором лучше было не узнавать и ему пришлось сбежать. Он не решился отправиться в другой город, поэтому устроился у заводи в лесу, это недалеко отсюда, бегом минут пятнадцать мне. Оттуда виден наш Нью-Салем и огромная башня в центре достигающая облаков. Эмельман как-то сказал что её хотели строить еще выше но не решились так как ошиблись в конструировании и есть шанс что верхушка отвалится и вместо того чтобы упасть ан землю будет вращаться вокруг неё. Я даже представить себе боюсь, почему так. Разве все не падает обратно на землю, если разваливается? Эта башня почти так же пугает меня, как и человеческий бог. Я видела крестики в их детском доме, они у всех на шеях. Жуть берет. Более страшного места и представить себе невозможно. Там заставляли детей работать, хороших – писарями, плохих пугали отправкой в шахты. Где они будут толкать вагонетки по таким узким лазам что не пройдет ни взрослый, ни даже собака. Только вперед, не смотреть назад. Это жутко, сказал Пит. Он был там и видел этих чумазых чахоточных детей. Из вежливости я с ним согласилась. Веснушки шли Питу, трудно спорить с веснушками, когда перед тобой маячит такой маленький влажный рот.
Я снова мысленно попыталась разгрызть яблоко. Женщина закричала и принялась сминать ногами простыню. Столько самых разных чувств было в этом крике, немножечко она хотела даже того чтобы Кэролл прогрызла себе норку до её сердца и впилась в него клыками. И Кэролл это явно почувствовала, потому что я услышала, как захрустели кости ребер. Все что Кэролл умеет – это грызть кости, в этом ей нет равных на свете, своими, а точнее моими крепкими зубами она с легкостью разгрызает даже самые прочные кости. За все остальное в нашем тандеме отвечаю я, так что я снова на мгновение вернулась в себя и запретила дикой-дикой Кэролл грызть так сильно. Ведь чуть глубже – сердце, и рана не зарастет так быстро, я ведь только во второй раз делаю это с ней.
Дети тут такие худые. Я встречала много уютно-симпатичных и тянущих это с ними сделать маленьких девочек, но не могла заставить себя даже начать. Это ужасно – я просто не знала куда кусать. Груди у них нет, а если укусить в шею они неминуемо умрут (если верить моим не беспричинным страхам), ноги и руки такие тонкие, ребра торчат. Я однажды укусила девочку между ног, она кричала так, что мне заложило уши. У меня очень дерганный на такие выкрутасы слух, ну не могу терпеть, когда так кричат. Захотелось свернуть ей шейку, и я поняла что думаю о чем-то ну очень нехорошем, поэтому пока меня не выбросило из тела и та, другая Кэролл не проснулась и не сделала с ребенком бяку – просто укусила рядом. Сразу под кожей у девочек на внутренней поверхности бедра есть такая дергающаясяпульсирующая маленькая штучка, если прокусить – у тебя полный ротик детской крови. И все равно она была горькая. Сколько маленьких девочек между ног не три – у них только горечь да горечь течет, это прямо беда. Я никогда не решилась бы укусить взрослого мужчину. Нужны мне проблемы? Еще будет шататься за мной и приставать. Они постоянно за мной ходят и хотят, чтобы я сделала это с ними еще. Им хорошо, их раны быстро зарастают, когда я их кусаю. Они молодеют. Им хорошо – а мне страшно. У них вырастают клыки, и они сами пытаются меня укусить. И удержать возле себя, что еще страшнее. Если не кусать – все проходит. Поднимается жар и организм справляется. Так сказал Эмельман – у большинства людей врожденный иммунитет к нам, только не надо усердствовать в попытках его преодолеть. Я никогда не встречаюсь с женщинами в четвертый раз. На третий у них обычно уже режутся клыки, и отношение ко мне становится какое-то почти по-матерински собственническое. 
Я никогда не кусаю мальчиков, хоть иногда очень хочется. Это табу. Я сама его придумала и никому не скажу, потому что Эмельман будет смеяться и любой другой тоже.
Еще я не помню того что было пять лет назад. Но это не беда. Кому интересны такие древности? Впрочем, как раз древности я люблю. Недавно видела в здешнем музее огромный скелет саблезубого кота. Вот бы сводить туда Тома и показать ему его. Хотела бы я себе такого. Я трогаю свои клыки и пытаюсь представить, как выглядела бы верхом на огромном саблезубом коте.
-Почему? – уперлась я. – Это же интересно – ходить по такому интересному городу и узнавать разные тайны незнакомых людей.
-Интересно и надо сказать, — Эмельман наклонился к самому уху моему, — опасно, маленькая леди. Понимаете – люди, да и нелюди тоже не очень любят, чтобы кто-то узнавал ихз тайны. А чем выше забирается человек или нелюдь, тем больше у него тайн. Ночь скрывает страшные тайны, многие из них могут оказаться пострашнее маленьких клыков юной госпожи.
Я смотрю на него и хочу треснуть. Эмельман понимает что драки не избежать и ускоряет возмездие.
-И если бы маленькую госпожу без её способностей к чтению мысли просто использовали, то с такой интересной способностью от нее, скорее всего, предпочтут сразу же избавиться. Ибо польза и вред телепата несоизмеримы для сильных мира сего. Тайны других людей они могут узнать и множеством иных способов, а вот свои бы предпочли беречь как зеницы ока.
-Опасность да. – Тяжко согласилась я вздыхая. – Но причем тут грусть?
-О, это долгая история. Знаете, быть латентным телепатом и не стать латентным геем это весьма трудное испытание.
-Геем? – не поняла я. – Вы про этих…
-И про этих, — вздохнул Эмельман – и про тех тоже. Трудно одновременно знать мысли женщины и любит её. В женщине должна быть… – тут он как-то странно взглянул на меня. – Хотя бы некоторая таинственность…
Я дала Эмельману в коленку и пошла прочь.
Хам.
Вот приедет сюда Генри. Я ей все про брата расскажу.
***
-Посмотри. – Сказал ему тогда Винсент и вывел его на вершину обзорной башни этого жуткого сна. Вокруг растилась Она.
-Это мир внутри Люси. Это мир, в который с недавних пор погружена наша Земля.
-Что это?
-Демоны… – сказал Винсент Клаусу, кладя руку ему по-отечески на плечо и указывая другой на Долину Ужаса из самой мутной Тьмы, расстилавшуюся перед ними. – Демоны повсюду…
-Демоны… – Клаус отчетливо видел их, лезущих на приступ крепости по имени Земля. Они был повсюду, неисчислимые орды нечисти, самых ужасных и самых прекрасных существ на свете, ночных кошмаров и эротических видений лезли со всех стороны. Сердце двенадцатилетнего подростка колотилось как угорелое а по лбу катились холодные капли пота. В это мгновение он рад был проснуться через мгновение, лишь бы снова сказать самому себе что это всего лишь сон и ничего больше. Что он сомнамбул и просто бродит себе во сне и все тут. И ничего особенного.
Едва Винсент убрал руку с плеча Клауса, как наваждение исчезло.
Винсент Чеширу подобно улыбался и ел одну конфету за другой, Клаус хватал ртом воздух.
-Рэй сказал, что Люси знает, как с ними бороться. Что они все свои силы получили от неё. Что она их спасет.
Винсент захихикал.
-Твоя Люси не оружие возмездия и не спасение. Она – троянский конь. Люси была послана к нам с определенной целью – создать мост между мирами. Понимаешь, о чём я?
Клаус смотрел на конфету, которую медленно разворачивали тонкие и изящные пальцы Винсента и не мог сглотнуть.
-Это её демоны. – Показал вокруг себя Винсент и сунул конфету в рот. – Она вся состоит из них, твоя Люсиэлла, от таких нежных дрожащих от невинности детских пяточек и до кончиков зовущих тебя больно их укусить сосков. Когда она достигнет кульминации своего существования – в самый странный момент, в миг нескончаемой любви и фантазма – два мира станут одним. Чем нам это грозит? Ты слышал о панспермии, мой юный друг?
-О внеземном происхождении жизни?
-Это когда два мира как два живых существа занимаются любовью. А потом получается нечто среднее. В принципе я не против секса, как твоего с Люси, так и миров между собой. Но если миров много – то получается групповуха, и такому нежному и непуганому миру как наш с тобой, такому юному мальчику как ты стоит опасаться таких крайностей, ведь это грозит ему…
Винсент наклонился к уху Клауса и сладко прошептал туда, дыша ароматом всех самых сладких и душистых конфет на свете:
-Изнасилованием, мой юный друг. И как следствие – ненужной и нам и тебе травмой.
Wet — Nicole Scherzinger
-Почему она забралась туда, где едва не погибла от жажды и голода?
-Боялась.
-Боялась? Чего? Того что её обидят? Кто может обидеть такую, как она?
-Она боялась Города. И людей что живут там. Не хотела туда идти и искала места «почище». Рядом с людьми её сила возрастает, и она полностью теряет над ней контроль, отчасти потому что может читать их мысли и смотреть их сны, против желания, без воли, вся воля Люси уходит на борьбу с самой собой. Она очень уязвима для такого грязного города как Новая Византия. Когда она в лесу, прячется в пещере под водопадом – её ночные Фантазмы чище. Те огромные существа похожие то ли на рогатых йети, то ли на прямоходящих оленей с приплюснутыми мордами и ногами выше самых высоких деревьев не нападали на людей, они просто пытались, крадясь беззвучно добраться до ближайшего ущелья и раствориться там, в тумане вернувшись туда, откуда против своей воли воображением своим их Люси позвала. Ведь где-то все это есть и где-то оно живет, такое сложное внутри и очень разное, по сути. Помнишь тех странных маленьких крылатых эльфов, которых дети видели прятавшихся в цветах сада Баскервиллей? Какую книгу тогда читала там, на дереве Люси?
Винсент протянул Клаусу конфету. Тот посмотрел на неё так, словно там был яд. Винсент нахмурился, потом улыбнулся и отправил конфету в рот. Его глаза источали доброжелательность, золотой и винно-красный, они были словно разные стороны его души – темная и светлая, желавшая любой ценой защитить этот мир от демонов и иная – получавшая удовольствие в истязания детей которые использовались демонами, чтобы проникнуть в этот глупый мир.
-Не хочешь как хочешь. Наше дело предложить, ваше дело – отказаться.
-Что вы сделаете с Люси?
-Понимаешь, мой маленький Оз – твоя маленькая Алиса это готовый портал в наш мир, её подсознание, её фантазия – ими хотят воспользоваться враги этого мира, чтобы проникнуть сюда.
-Как будто бы всех этих чудовищ придумала она. – Клаус снова повис на цепях, которыми был прикован в спальне к монолитной кровати отца. Мертвого отца и мертвой матери. Мертвой сестры, мертвой Кэролл. Мертвой Вайолет. Мертвой Люси?
И все из-за него. Если бы не цепи Клаус начал бы грызть себе вены. Чтобы попробовать какова она вкус – его кровь, чтобы напиться ею.
-Пусть не только её, но суть не в этом. – Винсент развернул еще одну конфету, и его улыбка стала ну очень кошмарной, улыбка дьявола, мима-пересмешника на чертовски красивом и юном лице английского дворянин. – Зеркало придется разбить, мой юный Оз. Мы не хотим больше смотреться в него и видеть всю эту мерзость по имени «Человек». А что ты ожидал, мой юный Оз? Что мы всем миром станем носиться с твоей Алисой как с богиней?
-Не называй меня так… Никто из вас не знал Люси, не смей так о ней говорить… – Клаус пару раз дернул руками, чувствуя, как они немеют. По ним текла кровь, еще несколько минут назад он вне себя пытался вырваться из оков. «Ты поранишь себя», ласково сообщил ему Винсент и, наполнив шприц – ввел его в предплечье Клауса. Вместе с иглой в подростка проникло что-то, лишившее его последних сил, всей его воли.
«Как будто я могу порвать эти цепи», медленно думал он, смотря прикрытыми глазами на всплески огня в камине. «Словно бы это возможно для таких как я, но Люси могла. И я лишил её сил для борьбы. Что я надела? Зачем сказал все это? Она могла и дальше убивать и друзей и врагов, сопротивляться и бороться – с собой и всеми этими тварями. Бороться, изменять этот ужасный мир, делать его лучше – я грезил этим и считал себя особенным, я нашел её и вместо того чтобы бороться вместе с ней как мечтал – отнял у неё последние силы и погубил. О чем я думал тогда? Это действительно сделала я? Я тогда… думал что так будет лучше и этим я спасу её от того ужаса что рождался внутри Люси…»
Больше всего на свете Клаус хотел вернуться в тот миг и зашить иглой свой рот, чтобы больше в жизни не произнести ни слова, не сказать тех ужасных слов. И чтобы Люси никогда не сдавалась. Остаться с Вайолет, чтобы не оставлять сестру одну умирать в темноте и грязи и держать ан руках и дать Люси убить их всех своими неосознанными чудовищами родившимися из подсознания, убить не убивая и снова сбежать, чтобы она была свободна и от него и от его глупых слов и от всего этого ненавистного мира. Свободна и жива…
-Что вы с ней сделаете?!
Винсент как раз разворачивал очередную конфетку, тонкий и грациозный как девушка он сидел на столе мурлыкал под нос мелодию скорого Рождества.
-Закроем портал. – Изобразил удивление на лице он и с какой-то дружелюбной жалостью взглянул на двенадцатилетнего Клауса.
Внутри у мальчика все упало в бездонную пропасть из вязкой кислоты во рту с металлическим оттенком безысходности.
-Вы убьете её? Несмотря на обещание?
-Убьем или замучаем до смерти, это как Совет решит. Гильдия огромна, помимо тайных лож есть еще и мистическое подполье. Если слухи о нашем пойманыше дойдут и туда – в Англии будет решаться её судьба, не здесь в Новой Византии и не в Новом Салеме. Даже не в башне света. Хотя, что я вру – уже сейчас ясно чем все закончится. Мы попытается выжать их неё столько информации сколько возможно, а потом, — рука Винсента сделала резкий взмах и опустилась на плечо Клаусу. Винсент поднес свои губы к самому уху мальчика и прошептал. – Мы сделаем ей лоботомию. Лишим возможности мечтать и связь её подсознания с Бездной, через которую в наш мир рвутся все эти чудовища, прервется. Но так она слишком ценный экземпляр, чтобы просто убивать. Мы займемся разведением твоей ненаглядной Люси, ты как часть дома Берроуз можешь даже поучаствовать.
Винсент захихикал, глаза Клауса расширились. Такие ярко зеленые, изумрудные в этот миг – Винсент залюбовался – в них отражался огонь камина, больше в них ничего не было. Ровно секунду он не мог поверить в то что ему сообщил Винсент, а потом закричав попытался того укусить. Но юркий юноша отскочил и, повернув стул – уселся на него с видом победителя.
Еще одна конфета отправилась в его рот.
-Слышал о Евгенике? Мы забрюхатим твою драгоценную Люси, она будет счастлива, по своему. Осознать что с ней происходит – она уже никогда не сможет. Мы повредим ей мозг. – В руках Винсента появилось воображаемое долото и молоток. – Это делается через глазницу. Все равно она уже практически ничего не видит из-за тех экспериментов в башне света.
Винсент изобразил несколько ударов в воздухе.
 «Бух-бух-бух», — сказал он, «и она наша маленькая пушистая игрушка до конца своих дней… просто белый пушистый кролик, который хочет лишь кушать, какать и совокупляться и ни о чем не думает…»
Вайолет смотрела. Клаус не мог поверить в это. Пред ним стояла сестра. Клаус попытался пошевелиться, но видимо, то что вколол ему Винсент, действовало постепенно но, верно отнимая у него возможность, управлять своим телом.
Сестра подошла и дотронулась до его лица. Холодная и бесстрастная, какая-то отчужденная. Её пальцы были ледяные.
-Ты мне снишься? Ты не умерла? Прости, что я оставил тебя там умирать одну. Мне нужно было бежать к Люси, прости меня, Вайолет… – Беззвучно прошептал Клаус. Вайолет смотрела на него расширенными, чужими глазами несколько мгновений, не обращая внимания на Винсента и его болтовню словно того и не было в комнате.
Потом она прошептала еле слышно: «Я пуста», лицо сестры исказилось, словно она вдруг захотела заплакать, но ни одна слеза не потекла, лицо Вайолет снова стало спокойным. Она погладила Клауса по лицу ледяными пальцами и шепнула: «Свободна. Теперь я поняла – мое сердце теперь свободно. Спасибо тебе, что освободил меня, прощай, Клаус, я ухожу навсегда. Как можно дальше отсюда. Я не хочу больше возвращаться в этот дом… никогда…»
Клаус смотрел на то, как двигаются губы сестры. Клыки? Откуда у неё такие длинные клыки? Это – сон? Вайолет и правда умерла и ему все это снится.
Тогда не нужно принимать всерьез то, что несет Винсент.
Клаус уронил голову и попытался расслабиться. Скоро он проснется и ничего этого не будет. Он вернется туда, обратно и им снова будет восемь лет. Они вчетвером будут играть у водопада, и искать за ним затерянную пещеру индейцев.
-До чего же сладостно ставить таким как Люси на голову ногу. – Сообщил себе под нос Бишоп, попыхивая трубкой. – Как природе. Я говорил про неё ведьма? Я ошибался, после того что я здесь у вас увидел – это настоящая языческая богиня. Таким как она тысячи лет поклонялись дикари, мы отняли у них землю, отняли у них их жизни, разрушили все и теперь добрались до их богов. Аллилуйя! И вправду с нами Бог! Я с юных лет охотился, объездил всю Африку, Индию и отовсюду привозил трофеи. Но такой головки в моей коллекции еще не бывало.
-Простите  милорд, но пока у вас её еще и НЕТ.
Бишоп смерил Винсента таким взглядом, словно смотрел на несущего дерзости мальчишку. Винсент улыбался. Он всегда улыбался, когда видел старший – это выводило многих из себя, но старый охотник сдержался. Чтобы успокоиться и ненароком Винсента не пристрелить, он снова несколько  раз провел пальцами по выступающим костям черепа последнего Американского индейца, вождя ирокезов по имени «Клубящийся Туман Бездонного Ущелья», или что-то наподобие – Бишоп никогда особо не вникал в имена дикарей.
-Наверное, мы чувствуем одно и то же. – Сказал ему Винсент и старый охотник вдруг рассмеялся, снова пуская клубы дыма Дарвину на стене в лицо.
-Это занятно, занятно. Весь цивилизованный мир бы возликовал, как жаль что мы никогда не сможем ему рассказать об этой победе. Природа и так бьется под нашей пятой, веками человек прогибался под мир и вот теперь мир древних прогнется под человека. Я видел, как цивилизация своей машинной поступью идет по тем местам где тысячи лет верили в духов и ведьм, как осушаются дебри амазонки и вырубаются такие древние леса американского континента, что некоторые деревья и вдесятером не обхватишь, им тысячи лет и они наверняка помнили Ноя с его непочтительными сыновьями. И всюду моя душа ликовала. Это месть. Месть за тысячи лет варварства преклонения невежества и тьмы. И эта девочка… — Бишоп потряс трубкой в сторону огней башни Нового Салема. – Она не ведьма. Ты прав, она богиня, чертовка из прошлого, кусочек суеверия, на которое наступить ногой в армейском сапоге и посмотреть, как она станет извиваться при этом. Голая, жалкая, в грязи! Она будет молить о пощаде, а ведь это значит что и суеверию может быть больно. Когда я наступал на голову поверженному льву в прериях Африки – я чувствовал что-то подобное. Я думал – «и это все на что ты способна, природа-мать? Это – король зверей?» Я наступил ему на голову и чувствовал, что наступаю на лицо богине, которой поклонялись мои далекие предки. Я чувствовал волнение, необычайное волнение наступающего века чудес и триумфа человеческой мысли.
Бишоп протянул руку к винчестеру и показал его смеющемуся про себя Винсенту.
-Вон она! В моих руках!! Это бог грома, это Зевс, это Сила Мысли!!!
-А вы не думали – что это просто еще одно суеверие и заблуждение, милорд? Может скоро вы устанет от самовосхваления человеческого гения – что тогда? Когда-нибудь вы все раскаетесь, что истребляете зверей и птиц, вырубаете леса, отравляете все вокруг и искореняете целые народы вроде цыган или индейцев? Во славу чего – собственного эгоизма и нелепых амбиций?
Лицо Бишопа стал красным и послышался звук взводимых курков. Засмеявшись словно девушка, Винсент выбежал из комнаты гостиницы, мимоходом вылив вино в окно. Его душил хохот, в конце-концов что значит один свихнувшийся старик, когда они победили, они взяли её живьем, сдавшуюся, не желавшую больше сражаться, готовую на все. И все – ради этого мальчишки.
«Буду в Англии», — решил про себя Винсент, — «потребую медаль для Клауса, да что там – Орден!»
Целая команда лучших психологов со всего света не смогла сломить её волю как это сделала за пару минут паренек из прошлого Люси. В конце-концов выпустить её, дать её бежать и посмотреть что из этого получится, было неплохим решением.
Винсент открыл записную книжку и аккуратным изящным подчерком записал
«Не забыть выпросить у Королевы орден для Клауса и послать ему с открыткой, пожеланиями счастья в браке и тому подобной издевательской ерундой…»
И Клаус орден получил. Его рассматривала Юки, когда Клаус вошел в комнату. Она прочитала:
-За неоценимую помощь в задержании сверхопасного чудовища и врага Короны, а так же за вклад в естествознание который смогут оценить лишь потомки. Клаус, это ведь как-то связано с Люси?
Изумленные глаза Юки уставились на него. Клаус вырвал орден вместе с лентой из рук Юки и швырнул его в окно, пробив стекло. Юки дважды моргнула, а потом принялась изучать коробку. Ей нравились всевозможные инкрустированные коробочки с подкладками, даже музыкальную шкатулку Люси – и ту она взяла себе.
И Клаус не возражал. Отчего-то ему хотелось, чтобы шкатулка была у Юки. Может быть, снова боялся? Непоправимого? Что еще он может сломать в жизни своей или чей-то?! Юки…
Юки радостно вскрикнула. Она нашла в шкатулке потайное дно. Клаус нахмурился. Он помнил – Винсент всегда любил подобные тайные послания. Там была фотография из Лондона – улыбающийся Винсент в компании девушки его лет, они показывали им знак «V», счастливые и безмятежные в своем озорстве. Клаус хотел сжечь фотографию, но той сразу же заинтересовалась Юки, любившая часами рассматривать снимки из других стран.
Прочитав прилагавшееся письмо, Клаус пожалел, что не сжёг и его фото сразу, не рассматривая  не читая. «Операция прошла успешно», писал ему Винсент, «Люси видимо так сильно сожалела о содеянном и в раскаянии своем желала расплатиться за все что храбро приняла наше известие о том что мы собираемся с ней сделать и не испугалась даже увидев медицинские инструменты при помощи которых мы лишили её способности мечтать. Сейчас она безопасна и для себя и для других, ждет детей, врачи обещают двойню, у них есть какие-то сложные механизмы для определения сути плода, а может у ребенка Люси будет просто два живых сердца, как и у меня. Люблю тебя, мой маленький Оз, помню, совсем ребенком ты вечно воровал у отца конфеты, как жаль что мы вырастаем. Не хватайся за прошлое, Люси уже никогда не будет прежней. Даже повстречай ты бога – и он не смог бы тебе вернуть прежнюю Люси. Сказал бы: «Прости Клаус, что ушло – то ушло». Удачи тебе в женитьбе, тут я слышал, кое-кто в гимназии обвинил тебя в зоофилии, узнав что твоя избранница – азиатка. Этот кое-кто теперь плавает в канализации, его съели крысы, обгрызли ему все лицо, печалька, Винсент тут правда не причем, он вообще был на том конце света в это время, просто кое-кто был слишком наглым и его наказали боги коллективного людского эгоизма…»
Клаус выругался. Он захотел сжечь письмо, фото счастливого Винсента, развеять все это по ветру и зарыться лицом в подушку. Но он не сделал этого, так он стал бы еще глупее и слабее, в собственных глазах. Юки рассматривала фотографию с изумлением, она явно мечтала когда-нибудь выбраться из колоний и посетить старую Англию.
Постепенно Клаус успокоился. Юки была беременна от него, в этом доме жила теперь её мать. Они забрали Мидори из публичного дома. Поначалу Клаус никак не мог заставить женщину стоять пред ним прямо – она постоянно валилась на колени. Но и это прошло…
«После драки кулаками не машут, братик…», послушался Клаусу сладкий как летнее вино шёпот сестры. Окно был открыто, он выглянул в него, но увидел лишь лес, да горы вдалеке. Так же он слышал временами голос отца, когда того уже не стало. Странно, но мамин голос он почти не помнил, как и её лицо. И Кэролл, её лица он тоже не мог вспомнить, только улыбку.
Искупавшись в непривычном для неё одиночестве и вернувшись в спальню, Юки нашла Клауса смотрящего в дуло пистолета прадеда, с которым любила играться Вайолет.
-Если я сделаю это – я буду совсем слабаком? – Плача спросил Клаус у Юки. Тонкие, нежные и вместе с тем такие сильные руки аккуратно взяли из его рук оружие и положили на стол. Они же взяли его лицо. Юки смотрела в глаза Клаусу несколько мгновений, потом поцеловала.
Вайолет вернулась через полгода. Однажды ночью, когда шел дождь, Клаус вышел на балкон и увидел сестру, сидевшую на самом краю и болтавшую ногами.
-Видишь, я снова здесь. Я не смогла сдержать обещание. Клаус – зачем ты так поступил со мной?
Лицо у Вайолет было бледным, а руки – по-прежнему холодными, словно у мертвеца из могилы.
-Я умирала там под старым дубом, на том конце кладбища прямо в луже, где ты оставил меня. Обстановка была романтичной, но то что ты сделала – нет. Мне было так плохо, что я даже тихо смеялась, пока онемение от ран не подошло к подбородку. Тогда я поняла, что скоро умру, одна, никому не нужная, забытая всеми, в первую очередь – своим двоюродным братцем, тобой. В конце я уже не хотела бороться, я думала – когда ты спасешь свою Люси возвращаясь счастливым – найдешь мой труп, ты хоть что-то подумаешь или просто пройдешь мимо? А потом меня нашел Сиэль и дал мне свою кровь. Она была горькой, я не хотела жить в мире, в котором происходят такие вещи и так легко раскалываются такие сердца, но он меня заставил, я хотела умереть у тебя на руках, спасти тебя и умереть – ты мне в этом отказал, бросился к какой-то Люси. И ты даже её не спас. Ты дурак, Клаус! Это обида. – Вайолет прижала руку к груди. – Она до сих пор не хочет уходить. Я дошла до самого Нового Салема. Пешком, через леса. Вся грязная была, но не устала. Представляешь? Люди там еще хуже чем здесь. И как в той сказе – внутри меня начала расти пустота. Я делала жуткие вещи, Клаус, я ела живьем детей, представляешь – а она росла. В чем там был смысл, в той сказке бедного замученного англичанами Ганса Христиана Андерсона? Сказке про Монстра, у которого не было Имени. Я испугалась Пустоты. Того что если не прекращу – уже никогда не смогу вернуться обратно. Одна в этом большом страшном городе с янтарной башней о небес, как в Новом Вавилоне – никого не знаю, ни с кем знакомиться не хочу, только кушать хочу и каждый день убиваю. Наверное, я все-таки такая трусишка – кинулась к тебе, тому, кого два раза от смерти спасала, собой закрывала, тому, кто бросил меня умирать в луже и пошел к другой. Я прямо сейчас могу загрызть тебя, твою Юки, хочешь? Клыки, — Вайолет открыла рот и показала их ему, — они режутся, хочешь? Я погружу их в твою женушку, в её растянутый беременный животик, в твою ненаглядную японочку, мой драгоценный братик-зоофил и она будет извиваться, кричать, хочешь? Сначала я съем её, а потом тебя, ты не против – я так голодна…
Клаус не знал что ответить. Он ничего не хотел отвечать. Он встал перед ней на колени и, опустив голову, сказал:
-Я знаю, что ты меня ненавидишь, ты имеешь на это право, но все равно, пожалуйста, пощади Юки, или хотя бы нашего ребенка… Только его, ладно?
Молчание было слишком долгим, и Клаус поднял голову. Вайолет смотрела на него такими же глазами, какие были у неё всегда – изумленными, даже к носу как обычно по привычке их слегка свела. Потом Вайолет рассмеялась и взлохматила ему голову.
-Тебе действительно плохо без меня братик. Ты разве не понял, что я пошутила? Это же я, братик – твоя Вайолетта. Помнишь, мы искали вчетвером с Кэролл и Сиэлем ту индейскую пещеру из книжки, добрались даже до водопада и пытались искать пещеру под ним? Ах да, мы нашли там Люси… А помнишь, я постоянно пряталась с тобой от мамы с папочкой и их «волшебного порошка детям на ночь, чтобы не шалили» в платяном шкафу? Ты думал я и вправду тебя сейчас убью? Что за глупости – зачем я столько раз тебя спасала…
Клаус молчал, Вайолет тоже молчала, и они вместе слушали дождь.
-Можно я останусь тут. – Наконец подала голос сестра. – Где-то рядом. Я не знаю где, но тут, с тобой?
-Ты моя двоюродная сестра. Этот дом и твой тоже.
-Но я ведь умерла, помнишь? Они похоронили пустой гроб. Это будет странно. Можно мне приходить иногда сюда? По ночам? И слушать, как ты дышишь во сне, как бьется твое сердце…

Клаус кивнул. Временами в Новой Византии пропадали жители. Чаще всего дети бедноты. Клаус это знал, но никогда не спрашивал сестру. В конце концов – не у одной неё в городе бледная и ледяная на ощупь кожа. 

Юно Гасай снова в деле, сестрёнка!

Психоапокалипсис 3.14
Все имена вымышлены, любое совпадение случайно, любое событие дополняется альтернативной вселенной до взаимоисключающей сути бытия, Мультиверсум прощает всё, но не все прощают Мультиверсум…
[Такое трудно простить, особенно если самостоятельно увидеть…]
Ниже – отрывки и зарисовки из более чем двадцати семи романов цикла Истории Воспоминаний соавторов «Тех Марико» и нескольких смежных циклов (Истории Чудовищ, Гильдия, Софиона, Страруда). По одному отрывку из одного романа. Жанры: утопия, антиутопия, постапокалиптика, апокалиптика, мистика, фэнтези, готические ужасы, альтернативная история, научная фантастика, стимпанк, ститчпанк, киберпанк, турбореализм, городское фэнтези, темное фэнтези с историческим уклоном, школьные юри-фрики и откровенно серьезный стеб, страшный стёб не пугайтесь – все серьезно потому и стеб, ну нельзя так серьезно писать такие вещи, стеб @_@
~@~
Этот день перепутался в моей памяти, весь, от начала и до конца. Собственно я и не помню его весь, некоторые моменты, возможно, случились раньше или позже. Знаете – такое чувство, когда ты вроде бы постепенно ползешь вверх в гору и учишься в чуждой стране и вроде зарабатываешь неплохо, но дни почему-то доселе такие яркие и интересные вдруг начинают сливаться в одно большое серое расплывчатое пятно. В такую клоаку в глазах Ивакуры Лэйн сливались обыватели, спешащие на работу и в супермарт «109» по перекрестку в Сибуе.
Вот я стою и смотрю со смартфона новости из Сраной Рашки. Главных новости две и как обычно это два суда. Суд над школьниками, забившими гвоздями табличку с надписью «Смерть ЕГЭ!» в белокурую головку химе-гяру российского разлива оказавшейся (внезапно!) внучкой министра образования на первом месте в рейтинге новостей Рамблера. На втором –  упоротый мужчина лет сорока расстрелявший больше полусотни школьников, а потом отправившийся добивать левел в ближайший детский сад и прикончивший там еще пятнадцать человек, включая двадцатилетнюю воспитательницу и её четырнадцатилетнюю сестренку над которыми и надругался посмертно. В ожидании приезда группы захвата он развешивал на растущей в детском саду елочке кишки воспитательниц и раскладывал под ней тела детей снежинкой. «Ну да», думаю я, про космос все уже забыли. А ведь когда-то по телевизору хвалились успехами наших молодых ученых. Теперь же… Европейские правозащитные организации запретили удалять из зала суда подсудимых двенадцатилетних подростков, несмотря на то, что один из них умудрился уже помочиться из клетки в сторону судьи и вроде бы что-то даже долетело. Теперь помимо скованности рук конвоиры обязаны лично проверять застегнута ли у них ширинка, а это автоматически порождает у адвокатов встречные обвинения в педофилии. Три паренька державших, девочка, забивавшая и еще одна стоявшая на стреме и снимавшая все на камеру. Последней повезло, она отвертелась, сказав, что не знала о том что гвозди уже не резиновые из магазина приколов, а настоящие ведь изначально все задумывалась как демонстрации возможностей самодельных спецэффектов к любительским фильмам в стиле Ведьмы из Блэр и «The Bay», бла-бла-бла. «Ну да», думаю я, «Харухи Судзумия снимает кино, эпизод второй, «Смутная Угроза Гомункула в московской школе…»» Больше ста миллионов посмотревших видео оставили почти миллион лайков, прежде чем самое удачное видео официального канала столичной школы номер тридцать три наконец-то было удалено с ютуба. Родители и прочие недородственники в ужасе от того что весь мир видел как их дочке забивали в голову гвозди улыбчивые одноклассники, сопровождая все это шутками, хохотом и прерываясь чтобы выпить охлажденной колы. Весь мир видел, всему миру очень понравилось, весь мир на всех языках выразил восхищение создателям в комментах в стиле «как же она классно дергала ногами, когда вы это с ней делали, молодцы! Боритесь с Системой и дальше…». При таком раскладе суд над упоротым сорокалетним мужчиной – новость, которой мало кого удивишь, и, словно бы понимая это, маньяк ведет себя на суде так что в пору намордник на него надевать как на Каннибала Лектора. «Всякая сука мечтает стать теперь судьей», рычит обвиняемый и смотрит на женщину-судью как баран на овцу, «и че ты мне сделаешь сука, я в клетке уже сижу, сука, выйду – матку тебе порву, поняла???» Его снова удаляют из зала суда под стенания и проклятия родственников жертв, маньяк доволен, правозащитные организации Европы требуют прекратить этот беспредел и вернуть обвиняемого в суд, так как суд за спиной у обвиняемого это уже не суд, а инквизиция. Еще они требуют уважать права и свободы подсудимого как гражданина, содержать его в не ущемляющих честь и достоинство человека  условиях и самое главное – не называть ни в СМИ, ни на суде «монстром», «чудовищем», «маньяком» и т.п. пока не будет вынесен окончательный приговор. Его возвращают не отрихтованным, тупо проигнорировав все остальные претензии – все повторяется вновь: в его адрес летят проклятия, он кричит: «И что вы мне сделаете, что???», оборачивается к новому судье, потому что прежняя подала самоотвод, «Давай расстрельную статью, сука! Ломай, ломай меня полностью Дорогой Закон!Иначе я клянусь сбегу и всех ваших детей переебашу, всех! Вы домой придете – их яйца и яичники в ваших морозилках лежать будут, ясно??! Я буду ссать на их могилы и плясать на них Джагу-джагу!! Харе подвывать и в чем-то меня упрекать, вы, недоноски, пиздуйте отсюда уебки сраные и сдохните от стыда что у вас такие дети и сами вы говно безвольное, трусливое, самовлюбленное!!! Я ваших детей вам же скормлю, вы ими СРАТЬ БУДЕТЕ!!!»
И все в том же духе.
«Эх», вздыхаю я, выключая экран смартфона в тот самый момент как подсудимый начинает горланить «Джама-айка!!!» и, убавляя звук до нуля – смотрю на его черную гладкую полированную поверхность, думая о чем-то теплом, добром, уютно-домашнем…
-Что ты делаешь? – Спрашивает меня Триша, отдавая тарелки мойщице Лейле с долинными русыми локонами. Крашеные наверняка. Почему эти восточные дурочки так не ценят свой исконный черный как ночь цвет волос? Американские штампы такие американские.
-Смотрю новости из моей драгоценной России. – Отвечаю я ей. Как всегда одно и то же – новости с Родины убивают на корню всю ностальгию о ней. Снова вздыхаю, ведь я потратила свои законные пять минут отдыха на то, что отдыхом не стало но унывать и не собираюсь, тем более после уныния и саможаления пары часов сна не хватает на релаксацию юного все еще растущего организма, и я пропускаю занятия, а это чревато. До момента как мне в бедро воткнут нож остается ровно два часа и три минуты. Я довольная, пружинистой походкой совсем не уставшей за день учебы и полночи труда в поте лица исконно русской рабыни-официантки иду в зал мэйден-кафе в котором работаю уже с полгода.
-С Эволюционной точки зрения предпочтительнее чтобы особь-самка породила потомство даже в том случае, если считает себя подсознательно дефектной, неудавшейся и совсем не желает жить. – Сказала мне Юки Нагато, читавшая в углу книжку. Перевернула страницу. – Тогда в процессе общения со своим потомством такая мать-неудачница будет всячески изливать все свои обиды жизни на ребенка, превращая его жизнь в ад она, в конечном счете, добьется проверки эволюцией повторно – если в её ребенке будет что-то особенное что даст ему способность и право преодолев сопротивление со стороны матери все-таки найти свое мест ов жизни, почувствовать себя уникальным и проявить – тогда все ОК. В противном же случае такая мать рано или поздно убьет свое дитя и себя, то в результате суицида, по сути, сработает аналогом естественного отбора и для самой себя – и для своего ребенка.
-Что читаешь? – Через минуту спросила я замолчавшую Юки. Юки, конечно же, не ответила. Я сказала «эм…» и постояла еще минуты пол рядом с ней. Юки так же беззаботно читала книжку. Вообще в таком заведении как наше это нормально. Все лучше, чем беззаботно болтать с подружками по телефону и портить свой образ и пятнать имидж заведения. В конце-концов даже не работая – Юки работала, просто читая в углу книжку в костюме Юки Нагато, эта девочка создавала необходимую атмосферу. Не то что Мидори вообще ничем не занималась – иногда она мыла посуду, а временами вообще помогала нам во всем. Просто дочь нашего работодателя на то и дочь, чтобы занимать тем, чем она хочет.
Не хочет учиться в школе как все – пусть читаю Вику-тян, и учится дома. Так решила мать и не спорила с дочерью.
Через десять минут я снова возвращалась в зал где было от силы с дюжина посетителей. И тут Юки уделила мне минут десять своего времени, и то что я несла – отнесла за меня Триша.
-Это роман о девочке, живущей в наше время, которую зовут Флора.
-Богиня Цветов? – Спросила её я. Юки кивнула. Интересно – она знает кто такие дети цветов или нет?
-Она носит в школу венок в волосах, и даже когда цветы начинают засыхать – не снимает его, часто спит на парте и пускает слюни, очень вялая постоянно задумчивая и читает всю перемену напролет. К ней пристают одноклассники, часто лапая сзади, когда стоят в строю и даже залезая пальцами в трусики и издеваются одноклассницы, так как когда она рядом у них вечно все не удается и они даже толком не могут собраться с мыслями для ответа у доски, а еще часто начинает течь кровь из носа или влагалища. Однажды во время перемены её описанную объявляют ведьмой, обливают бензином и нечаянно сжигают в школьном туалете. Играли со спичками – и нечаянно сожгли, хотели просто попугать. А вышло иначе – и девочка, корчась в агонии и пытаясь ухватить за ускользающий мир вдруг понимает что все это сон и она просто спит – так Флора попадает в будущее, в мир которым правят большие деньги, где нет границ между государствами, двести миллиардов людей ютятся на шарике и большинство из них генетически отречены от космоса корпорациями, где произошла технологическая сингулярность и сто девяносто девять миллиардов людей из двух сотен с небольшим вынуждены ютиться в тесноте и жить на подачки богачей, которые все еще принято называть пособиями по безработице, пенсиями, субсидиями и т.п. Это – перевернувшийся мир, где не богачи пиявками живут за счет труда бедняков, а уже бедняки живут за счет богачей и их роботизированных заводов с Искусственными Интеллектами, двигающими вперед науку и повсеместно заменившимися труд «не нужных» людей. Богачи отчасти справедливо полагают что беднякам не на что жаловаться так как последние чуть ли не все безработные и живут в этом мире за счет богачей и армии машин, работающих на «золотой миллиард аристократов», а раз так – то пусть они не жалуются если богачи ими как-то «не так» воспользуются, доля развлечения, например, то есть ненужные, не конкурентно способные, не умеющие делать то что делают машины с ИИ люди «хоть на что-то сгодятся». В этом мире человеческая жизнь не стоит ничего, так Флора в теле Миллы попадает в место которое, по сути, представляет собой гладиаторскую арену, на которой богачи стравливают детей бедняков друг с дружкой и платят их родителям за это. Так как машины повсеместно заменили людей на работах, в армии и повсюду где раньше использовался людской труд – богачам не только не нужны эти люди и их дети – они просто вредны, так как рано или поздно все равно проймут что им недолго на Земле осталось и богачи им просто эпидемию устроят, а сами закроются в своих привилегированных кварталах охраняемых робототехникой и переждут, пока большая часть человечества будет корчиться от болезней. Куда-то даже людей нужно девать, не век же еще две сотни миллиардов безработных будут жить на подачки фиктивных государств, где основной рабочей силой являются машины и даже научный прогресс двигают вперёд сообща могущественные искусственные интеллекты. Флора в теле Миллы – девочки с якобы промытыми мозгами сражается, стремясь прожить хоть день и обагряет свои руки в кровь детей, она быстро понимает что способна убивать, не касаясь противника, просто пожелав ему зла – может и сбить с ног на колени и сделать так чтобы у человека закружилась голова и его вырвало и даже кровь пошла из носа рекой. Милла сама жива в своем теле и иногда просыпается, и даже успевает пообщаться с Флорой прежде, чем та сама уснет. Потом у них выстраивается график – двенадцать часов бодрствует Флора – двенадцать Милла, Флора дерется на арене, Милла выращивает в своем модуле цветы и восхищает всех зрителей Игр своей наивностью, рейтинг этой парочки в одном теле неуклонно растет. Худо-бедно Флора справляется и зарабатывает себе на продолжение жизни – лекарство от яда в ошейнике который на всех детях и подростках тут надет и в котором настоящий компьютер прошит прямо в кожу, который получает о них всю информацию, которую можно и при случае убивает – не ядом так током. Потом она встречает Кена и Амэ – старенных подростков умеющих манипулировать людьми (Кен) и заставлять предметы перемещаться (Амэ) которые говорят, что она не просто так сюда попала и у неё не ложные воспоминания как думают другие. Они – из будущего, что-то вроде путешественников и тоже живут не в своих телах. Они считают Флору – Рей, которая была с ними, но потом попала не в то время была записана во время сна в мозг случайной девочки и растворилась в нём растеряв все свои воспоминания которые ошибочно были отсечены подсознанием ребенка как не нужный страшный дикий сон и благополучно забыты по утру. Теперь они хотят вернуться вместе с Флорой (Миллой, Рей) назад в будущее и вернуть ей воспоминания, но пока они тут – предлагают девочке помочь им организовать в мире революцию и изменить ход истории, предотвратив Серую Чуму, в результате которой сгниют заживо двести миллиардов ненужных безработных людей, места которых на производстве давно уже заняли роботы. Они обещают научить Флору переходить из одного тела в другое с достаточной свободой и таким образом стать практически бессмертной, по сути – демоном-революционером. Флора соглашается, с одной стороны радостная оттого что может помочь целому миру с другой стороны – совсем растерянная, чувствующая вину за убитых ею детей и инстинктивно подозревающая во всем этом подвох.
Я смотрела на Юки. Та облизнула губки и посмотрела в зал. Меня тронули за плечо пальцы Триши. Я должна была идти. Время работать. Что я тут могу сказать. Эм…
-Отличная книжка. – Сочувственно сообщила я Юки. – Только почему-то грустно мне от такого описания сюжета. Юки – ты явно редко с людьми говоришь, тебе нужно больше общаться. – Я улыбнулась и подмигнула. Юки смотрела на меня, не моргая.
-Они используют детей бедняков как секс-рабов, пользуются ими, как хотят и нет над ними закона и нет на них управы. – Беззвучно прошептала она губами смотря в пустоту. – Они по ним ходят дома босиком или в грязной обуви, полы их дворцов выложены телами живых голых детей, они в них писают и какают и ими же подтираются, доводят маленьких девочек до беременности и мучительно изощренно убивают во время родов, душат их, насилуя и поедая в процессе. И все это – часть законов их общества, освященных временем обычаев, их культуры, их искусства, это – ваше будущее. Оно ужасно и построено на лицемерии. Объясняя все свои поступки обыденной необходимостью – как котят топят в воде погружая в пучину того что они хотели бы избежать так и детей бедняков которым нечем заняться в новом мире, где они не нужны ни в искусстве ни в науке, н ив чем – океан ненужных людей ждущий лишь тьмы и жаждущий крови детей тех кто там, на вершине людской пирамиды.
-Лю-си… – потрепала меня по плечу Триша. – И-дём…
-Я надеюсь, мы как-нибудь этого избежим. – Сочувственно пообещала Юки я. – Люди ведь в конце-концов не все идиоты, чтобы все к этому мир своей коллективной мечты привести. Как только они поймут что их начинают заменять на роботов в полиции и в армии и на работе – они поймут к чему это ведет, поймут что, когда полностью заменят даже в НИИ и лабораториях – сопротивляться будет уже поздно и устроят Джихад против машин как в «Дюне» Херберта или что-то в этом роде. Мне нужно работать, Юки, пчёлка Майя полетела опылять цветы…
Но Юки меня не отпускала взглядом. Словно пиявка – смотрит… Так смотрят аутичные дети, если ты вопреки воле Всевышнего сделавшего их такими завладела вниманием, которым завладевать не должна. Я счастливица, на меня обратила внимание Юки-тян, которая обращать его, в общем-то, и не должна была. Такие вот дела. Я послала ей воздушный поцелуй и пошла работать. Юки помахала мне лапкой озадаченно и заворожено, а потом прошептала вслед.
-Но я, правда, там была…
Вот так вот. Прочитают они книжку, и у них все в голове перемешается и, кажется, что они там были. Аутичные дети такие. Особенно эти – с синдромом острова, островком гениальности или что-то в этом роде. Я думаю, у Юки он есть, иногда она такие вещи говорит что меня колбасит, и я забываю что ей двенадцать лет. И все-таки с этими антиутопиями для подростков нужно что-то делать, я понимаю – популярны и все-такое, но в конце-концов – в глазах подростка любой мир – та еще антиутопия, на то они и подростки.
Я успела пройти мим Юки еще два раза, когда с Тришей что-то случилось. Она пришла растерянная в комнату, примыкавшую к кухне, и принялась показывать мне попу.
Я, конечно, её никогда раньше не видела.
-Это вилка. – Сказала мне она, демонстрируя красные точки. Я сняла капельки крови и понюхала. Потом лизнула их.
-Фанат завелся?
***
-А больше он тебе ничего не предложил? – Спросила брата я.
Тот отрицательно покачал вихрастой головой, головы на две ниже меня братик был самым низким в своем классе и чертовски походил на девочку-эмо после моих рук. Собственно прическу ему придумала я.
-Только предложил свое сердце. – Сообщил мне брат.
Я обернулась к Лесли.
-Сердце? Лесли, что нужно говорить подозрительным дядям, которые вдруг приходят во снах к маленьким мальчиками предлагают им такое вот на вид артефактное сердце?
Лесли озвучила за меня.
-А ты часом не пидарок? – молвила, наклонившись и прям как я, взлохматив братика.
-Слушай, я не фанатка яоя и всего такого, ненавижу яойщиц, почему все считают – раз анимешница значит яойщица? Это просто паранойя какая-то.
Это я сказала фонарному столбу.  Потом снова обратилась к братику:
-Если еще к тебе это как там его…
-Мистер крысиные ушки.
-Мистер крысиные ушки, или мистер смешные ботинки, все равно одно слово нечисть – если он до моего братика во снах домогаться станет, говорить про паранормальные способности даром в рассрочку без первого взноса или там чего еще он тебе наговорил – сразу зови сестру. Таки  скажи «дяденька, подождите, я мал дурачок, а вот сестренка старша’я у меня в ночном дозоре работает, она живо прибежит и нас рассудит…»
-Просто спроси его, а он часом не пидарок, этот мистер смешные ботинки.
-Он не мистер смешные ботинки. Я даже не знаю, как его назвать. Бледный господин с черными глазами? Наверное… Он сказал свое имя но, проснувшись, я его забыл, была лишь эта татуировка и та штука что я вам показал. Выходит зря.
-Единственное что ты сделал зря, братик – это заключил сделку с дьяволом в отсутствии старшей сестры.
-Она бы тоже за компашку? – Брат явно терял терпение, оттого что я считала его совсем маленьким. А какой он? Только маленькие мальчики идут к дяде в машину за конфеткой.
-Спроси его – не пидарок ли он часом. – Лесли снова перло.
-Так Лесли – один раз можно при моем брате такое сказать, но зачем трижды повторять?
-А зачем он ему сердце свое подарил в стиле Стимпанк? Нужно было спросит «дядя, а вы случаем не пидарок, а?», после чего вернуть сердце назад со словами «заберите эту гадость, фу…»
Мой братик прекрасно умеет готовить. Когда в детстве он зафанател от «Тоннеля в Небе», то есть прочитал тот самый роман Хайнлайна про подростков которых за бросили на далекую планету ради тренировки навыков выживания (или это уже экзамен был выпускной?) забыли там на много-много лет – первым делом братик научился готовить.
Просто Рататуй какой-то. Смотрит на меня и улыбается.
-Вкусно-вкусно. – Говорю ему я. Но он и сам это знает. Крысеныш. Из западных авторов еще ему по нраву хроники Стальной Крысы за авторством Гарри Гаррисона. Бедный Гарри сын Гарри вынужден писать под своим настоящими именем как под псевдонимом, потому что над ним очень зло посмеялся в детстве папа и мальчик до своего восемнадцатилетия считал что его и вправду зовут Гарри Гаррисон. А когда впервые увидел свое свидетельство о рождении – было уже поздно что-то менять.
-Я схожу к нему вместо тебя. Понял?
-Братик кивнул головой.
-Я будут тобой. – Пробежала я пальчиками по его лбу. – А ты временно побудешь мной. Только никаких извращений! – Крест на крест сложила на руки на груди. Ну, еще бы они будут, но пусть хотя бы попытается без них обойтись.
-Шел бы ты отсюда петушок, а?
-Ты кто? – Спросило меня крысиное мачо, и тут же поняло все, что вообще понять было в состоянии. Внезапным для меня в этом понимании было то, что мачо бросилось бежать.
-Стой! – кричу я ему. – Стой, кому говорят!!!
А он уже за поворотом. И я бегу-бегу – на месте, и угла за которым он скрылся ну никак не чувствую, словно его и нет там, словно всего того по ту сторону не существует и если я не поверну назад выйду за кромку бытия.
-Епт. – Сказала я восьмибитному облачку и покуда оно не кинуло в меня ежиком, побежала обратно, рассматривая крыши домов и особенно старательно – телефонные линии и линии электропередач.
-Тут бледный господин с черными глазами и такими маленьким остренькими ушками не пробегал? – Спросила я у двух девушек забредших в эту версию реальности и тупо не понимающих – куда все подевались. Они чуть было не расплакались, увидев живого человека в этом мире манекенов и не заправленных бензином машин. Тонкий мир боялся огня – и всего что могло хорошо гореть. Тут это быстро испарялось, как и люди.
-Выход вон в той стороне. Только поспешите – скоро закроется и тогда кердык, медленный такой. – Я показа какой, делая вид что бегу на месте. – Там Алиса дежурит. Скажите ей, что я вас послала, и постарайтесь быстро пригнуть от файербола. Это она так встречает незнакомых остей, без обид.
Они решили, что я шучу, но я уже неслась от них по улице. Бедные, они смотрели мне в след глазами вот такими вот от отчаяния, что я не стала их провожать до «выхода отсюда». Боялись снова заблудиться. Может вернуться и сообщить им, что проводить не могу, так как у меня ежедневная пробежка тут, ну… потому что тут тихо и нет надоедливых людей. Хотя это будет ложь, в тонкий мир столицы ежедневно попадает по десятку и больше человек, большая часть сотен тысяч пропадающих бесследно, часть статистики и только.
-И как?
-Что как? Я, между прочим, все еще держу барьер.
-Тут эта крыса не пробегала?
-Это ты про Линду?
-Бледный господин, мистер крысиные ушки. У него еще глаза такие черные словно белки шприцом наполнили чернилами нацисты во время пытки. По виду явно жид, причем матерый, думаю как-то связан с семьей Ноя.
-Ты в смоем уме – не было никого, только ты. И вообще – если ты права и у нас экстрапланарные педофилы завелись то, какие от них могут помочь барьеры.
-Святые.
-Ты сомневаешься в святости моего барьера? – Надула губки девочки обожающая яойных бисененов и хентайную мангу про них. Ну да, святости в тебе хоть отбавляй, я почти уверена – хоть пару раз но на Христа в детстве ты определенно дрочила.
-Блять. – Сказал я, оборачиваясь к автомобилю. Он стерпел, а моя горе-напарница нет.
-Не матерись. Барьер святой разрушишь.
-Зачем ты его держишь? Все, снимай давай. Вот у нас своих педофилов мало так еще их других измерений лезут и все горят желанием найти себе мальчика или девочку помоложе, с синей аурой цвета индиго, чтобы еще девственницей или девственником была. И все – тогда считай сделка заключена.
-Так ты же его сестра. Сама в ответе что он у тебя еще девственник.
Я вернулась к брату. Он что-то подозрительно долго не открывал дверь. Одет был так, словно порвал на британский флаг все армейские нормы.
-Ты одевал мое тело сколько секунд брат? Две или одну?
Братик показал на пальцах «три», потом еще половинку.
-Ну, отлично. Норматив сдан, можно уже доверять автомат. Хочешь – в ванной постреляем?
Я подошла к нему вплотную и, потянув за руку, призывая опуститься пониже, захотела снова запустит в рот язык чтобы вернуться, но он отстранился ничего не сказав.
-Ты хочешь еще в моем теле побыть?
И братик закивал как ненормальный.
-Отлично. Слушай, ничего если я всему классу расскажу, что тебе нравится быть девочкой?
-Это подло.
-Почему? – спросила я смотря на то что обычно вижу в зеркале. Ну, или почти на то же самое. Вы знаете – смотреть на себя чужими глазами занимательно хотя бы потому что в зеркале на самом деле вы такого никогда и ни за что не увидите. И отнюдь не потому что оно зеркальное по определению, а значит право меняет на лево и наоборот. Просто глазами почти половозрелого братика я была чем-то сладким наподобие мороженки, и одновременно он очень боялся от меня располнеть в глазах всех своих друзей, его как бы тошнило от меня и тянуло ко мне одновременно. Странное чувство – быть в теле мальчика, который к тому же твой брат…
-Подло. – Все равно отрезал он и спрятал глаза.
-Идем. – Потянула я его за собой. – Расскажи мне все снова. Что произошло в том сне.
-Это сердце. Он стучит. – Сказал он. – Стучит во мне.
-Его сердце?
-Оно что-то ищет.
-Все сердца чего-то ищут, иначе были бы просто мешками с кровью и мускульной тягой, мы же не гужевые, мы пехотные животные, так один писатель моего далекого детства сказал.
-Далекого – того чтоб десяток лет назад?
Я залезла в ванную и, скинув одежду, поманила его.
-Иди ко мне.
Мы снова стали чем-то одним, на мгновение, всего лишь через воду. Он уснул и я уснула.
-Братик. – Сказала я, почему-то вдруг вспоминая странный наказ как можно реже называть его по имени. Странный тогда – понятный сейчас. – Это я виновата. Тебя через меня нашли, так как твое имя прозвучало.
-Глупость. – Ответил мне он, сурово смотря на то, как стекает вода по моей немаленькой груди. Так на женскую грудь умеют смотреть лишь маленькие мальчики, вроде бы уже с желанием и в то же время с безграничным сомнением почти что с неприязнью, как на крысу, которая и манит и терзает любопытство и голод даже и в тоже время – крыса она и в Африке крыса?
-Почему это я думаю о крысах? Ах да, он же спал, наверное, в этом теле. Пока его пальцы исследовали его.
-Это не больно.
Так сказала я, смотря на воду, а он на меня и снова на воду. Самое глупое сказать мальчику что это не больно. Уж лучше было больно, в этом был бы подвиг. Или нет?
-В этом есть подвиг. – Сказала я.
-Не ври. В этом нет никакого подвига. – Он дотронулся пальцами до моей груди. – Вот видишь. Что в этом такого интересного? Я ничего не чувствую.
-Ничего?
Он смутился, руку отдернул.
-Если мы станем чуть ближе, чем обычно эта отметина на твоей руке исчезнет.
-Ты про татуировку?
-Это не татуировка и не глиф, не печать и не символ, лучше не знать тот язык на котором можно произнести наименование того что начертали сны на твоей маленькой детской ладошке.
Смотря с наслаждением на неё прижимая к щечке её целуя её я это ему сказала.
-Заигрываешь. – Утвердительно сообщил и попытался выйти из ванной, но я схватив его за тонкие мокрые плечи вернула обратно подняв целый фонтан воды из-за такого маленького худого тела с челкой закрывающей глаза до носа. Моя прическа, он сопротивлялся до самого конца. Даже украл у меня ножницы и сам хотел подстричься, наверное, у друзей деньги стыдно на парикмахерскую спросить, а я ни за что не дам.
Нельзя чтобы его волосы там среди других лежали.
-Ты что новостей не смотрела?
-Я похожа на зомби из зомбиленда?
-Там все только о том и говорят. Хоть в сети почитай, Рамблер вон разошелся – у них комментарии трещат по швам.
-Ты хочешь стать зомби?
-По двадцать тысяч уже за час. Комментариев-то.
-И что случилась?
-Вот этого я и ждала, с этого следовало начинать.
Надо заметить Оля обожает все всем показывать – это у неё от бабушки, та каждый раз как мы к ней приходим ведет в свой сад. Каждый раз, и снова забывает что нас туда водила. Когда Оля станет старенькой, она тоже впадет в сладостный маразм и будет по тысячу раз получать удовольствие от одних и тех же милых в свое простоте вещей.
 Я улыбнулась ей чуть зло и капельку ехидно.
-Люсь, включай наивность. Включай.
-Я наивная! – пропела я. – так что там показывай.
-Твой брат, — радостно сообщила мне Оля, укутав лик свой светлый в ладошки подобно счастливой Юно Гасай, — всю госдуму нашу крысам скормил.
-Ага. – Поддакнула я, читая заголовки. – Чего?!!
-Из-за него теперь хаос в стране зашкаливает. – Развела лапками Оля и радостно захихикала.
-Ты у нас хаотически добрая да, млеешь, когда творят добро посредством массовых расстрелов?
1945 (turkish) – almora
Китобойное судно затонуло в десяти милях от Новой Земли, сорок бочек с ворванью до сих пор лежали на дне. Это было в каком же…
1879 году, году позабытого детства. Отец, наверное, гордился бы моим новым братишкой. По крайней мере, он всегда жалел при мне, что мол вот у «Одного Хорошего Повешенного Человека» не хватило ловкости таки взорвать Британский парламент, полный на тот штормовой год крыс чуть меньше чем полностью.
Я смотрела новости, когда он вернулся. На экране два сапога-пара идиотов с выпученными глазами стоя друг напротив друга (к Барьеру!) не замолкая, кричали друг дружке в лицо ахинею редкостную, не удосуживаясь даже выслушивать оппонента. Если это спор, то американский президент – лапочка. Тема спора была все та же – «Можно ли считать явление крыс в Москве знамение свыше и едят ли крысы только грешников или не брезгуют и праведниками?».
Праведники в Госдуме? Ах да, туда же водят детей на экскурсии…
«Да их там на фуре оппозиционеры с заднего прохода подогнали!», рычал один, «я видел, огромная такая, на меня бежит, глазки красные, злые, лево-анархические, усы шевелятся, сразу подумал – лимоновка…», рычал один дебил по лору и пучил глаза еще страшнее оппонента. У того явно не удавалось пучить глаза так же хотя он явно часами перед зеркалом дома тренировался. Меня интересовало два вопроса: все ли в курсе что эти тролли в сговоре (и потом наверняка бухать вместе в баре будут), то есть пытаются себе и кому еще на пользу повернуть даже нашествие крыс-каннибалов или кто-то взаправду считает очки? И второй…
-Привет. – Сообщила я ему. – Я тебе поесть приготовила.
И вот он снова сидит передо мной. Я умиляюсь, смотрю на него и мысленно по головке глажу.
-Братик. – Сказал я ему тихим ласковым голосом полным внутренней интимной сестринской теплоты. – Ты всех крыс в городе накормил депутатами или еще голодают?
Братик быстро-быстро закивал головой, потом повертел пару раз уже отрицательно и снова стал запихивать в себя все что побыстрее.
-Отличная маска.
Его щечки чуть порозовели.
-Ни разу не запалили с ней?
-Ум. – Покачал головой он, заглатывая все варенье бабушкино сразу, и давай туда совать печенье с лимонной, шоколадной, ореховой и прочей начинкой. Я тоже беру – засовываю ему туда, засовываю, пальцами прямо в рот и пальчики свои облизываю и снова ему в рот сую, он доволен.
-Вкусно? – Говорю. А он смотрит на меня, ушки уже почти крысиные и улыбается.
Дитя света блин.
-Так, сейчас мы тебя будем лечить от этого дерьма. – Говорю ему я.
-Как лечить? – пугается он.
-ТАК! – Отвечаю я и развожу руками. – Сексом!
-Не надо. – Отвечает братик и отступает к двери. – Только не с тобой.
-А почему это не со мной?
-Ты моя сестра.
-Эту брехню развели темные маги, чтобы родной сестренке братика нельзя было вылечить.
-И вообще – я не в настроении.
-А это мы исправим.
-И мне это нравится. Паранормальные способности – это круто. Ты подумай, сколько добра можно принести людям.
-Так это всем нравится. – Говорю я. – И не говори при мне про паранормальные способности. Это матом, если честно, матерные это слова, словосочетания повышенной непристойности. Ты меня понял, Крысеныш?
Мой Маленький Мститель смотрел на меня как на врага его Правосудия.
-Это сексуальное домогательство. – Кричи братик и пытается вырваться. Потом вдруг вспоминает что тоже кое-что умеет и давай убегать по крышам. В окно на балкон, оттуда на соседний балкон, мимо меня грустно на все это глядящей, на соседнюю многоэтажку, мимо котов испуганно на все это пялящихся, снова телепорт на телефонный столб которые пора бы уже все поспиливать чтобы по ним нечисть ночами не носилась над городом и наконец еще на один балкон прямо ко мне в объятия.
-Сладкий ты мой. – Говорю я ему, смотря в лицо Харухи Харухаре подобно. – Ты куда собрался?
-Между прочим. – Сообщил мне брат. – Я ведь и тоже живое человеческое существо и имею право выбирать – с кем мне спать, а с кем нет.
-Имеешь. Поэтому я и не стала настаивать в первый раз. И не сделала все по уставу, пока положено было.
-Подожди. – Попытался разобраться во всем брат. – Ты еще скажи что не настоящая сестра и подослана ко мне исключительно ради развращения. Такая ерунда только в аниме бывает.
-А по крышам прыгают телепортом разве не в аниме? – Попыталась спросить у облачка я.
-В нормальных фильмах и играх.
-В книгах еще.
-Не знаю, не читал.
-А жаль. Тогда бы знал, чем все заканчивается.
-Давай не будем начинать а?
-А ты… – Я захлебнулась хохотом. – Серьезно считал, что я из жалости к тебе бедному предлагаю интересный выбор: секс с сестрой долгожданный или нежданные пара-футыблять-ненормальные способности, ня?
-Когда ты матом начала ругаться? – Скривился он. – Не порть свой образ. Лучше гордись молча братом и выходи замуж, женись, уйди в монастырь, но не прикасайся ко мне больше, ла… а-ай!!!
-Слушай меня внимательно. – Сказал я, ему вытирая кровь с губ, а он пытался понять – откусила ли я ему ухо или только пожевала немножко с оттяжечкой. – Единственной целью лишения тебя призрачной девственности является последующее падение твоей ценности в глазах всяких экстрапланарных педофилов по Лору. Так что не рыпайся, расслабься и как говорят в таких случаях жертвам изнасилования… а?
-Получать удовольствие? – Хмуро посмотрел на меня брат. – Сестра, я ведь и убить могу.
Брат весь напрягся. И я напряглась. Даже к кольту воображаемому потянулась. И тут прозвучала мелодия до боли знакомая мне. Звучала, разумеется, в моей голове. А вот бумажка между нами пролетел самая что ни на есть настоящая. Причем – листок газеты, на котором было фото, где в зал с заседающей думой вваливается первая волна чумных голодных крыс.
Наверное, кто-то порвал от радости газету, прежде чем сигануть отсюда с этой крыши вниз ведь после такого вселенского ня жить уже не надобно, ибо все самое светлое благородное и справедливое на что можно было надеяться Господа там или от сатаны – как бы уже свершилось.
-Так ты его поймала? Мистера как его там…
-Тсс… – Сообщила я Лене, вытирая с губ кровь и рассматривая свое лицо.
-Это мой братик постарался.
-Ты все-таки попыталась исполнить сестринский долг?
-Ага. – Ответила я.
-И как?
Я промолчала.
-Дай догадаюсь – братик тщательно берег свою честь и не дал на неё покуситься никому даже родной сестре?
-Я ему родная лишь по генетическому коду. – Ответила я. – Он уже все понял и пообещал меня прибить, если я не раскрою ему страшную тайну – а куда же подевалась та настоящая Люся, с которой он маленьким гулял под снегопадиком на севере суровом. Где-то там они короче гуляли. Я ведь даже не помню такого. И влезть в эту сумрачную голову не могу – издевается н надо мной, проверять меня пытается или еще чего…
-Давай навалимся на него все. Пока все будем его держать – Люся с ним это сделает?
Тут у Оленьки зазвонил сотовый. Вперемешку с поцелуями (в щечку) оттуда неслось приторно-ванильное «инце-ест (звуки поцелуев) инце-ест…»
-Выключи это!!! – Заорала на неё я. – пока у меня окончательно нервы от всей этой ерунды не сдали. Чувствую себя суккубусом.
-Почувствуй себя сукой. – Посоветовала мне Оля. – Самкой, — поправилась тут же она, — животным, — с таким честным взглядом продолжала она, — тогда ты его заведешь. А то у тебя взгляд как у кудере, безжизненно апатичный такой и ругаешься ты матом так словно тебя всю жизнь готовил ив Китае для разведки в глубоком российском тылу и попав в русскую глубинку ты…
-Заткнитесь вы все!!! – Заорала я и стала повторять все те слова которые помнила из курса китайских спецслужб.
-Маловато. – Критически заметили эти две. – Сходи хоть раз с нами в клуб, развейся, пообщайся с настоящими девушками, тебе полегчает.
-Боюсь после этого у меня будет еще более дырявый барьер от зла чем у… одной моей знакомой напарницы.
-Что – снова из-за ночи в клубнике и пенных вечеринок кто-то из наших элементарную ЗоЗу разучился накладывать?
-Так какой горе – вон пляски-смехота, вся страна гуляет, водит хороводы. Некие выжившие в ночь нашествия полчищ крыс политически силы хотели ввести траур так отказались.
-Почему?
-Весь мир засмеет. Еще бы: «В далекой заснеженной России огромные оголодалые крысы съели парламент полный парламентеров, в стране объявлен трехдневных траур и началась подготовка к досрочным выборам в государственную думу, ибо зима близко, а крысам жрать нечего…», «Депутаты пытались до конца отбиваться от крыс мандатами, не помогло…», «Нашествия крыс в Москве, выживший депутат сообщил «Это все происки оппозиции!», перед тем, как отбыть на свою дачу, где его уже поджидала стая крыс голов тысяч в сто…», «Оппозиция накормила депутатами метрокрыс, в стране эпический эпидемиологический Дисхоноред…»
-С каких это пор нормальные люди смотрят на мир когда хотят о своих близких поплакать? И что – съели крысы? Сейчас это дикость, но помню в средние века (которые почему-то тогда прям как сейчас все считали началом рассвета от дикости и варварства) сжирали целые города и никто не смеялся. Люди глупые какие-то пошли, теперь жди опять чумы и Инквизиции. Ох, эти милые чумные птички – летите к мамочке, в клювики мы вас засунем травы, чтобы вы не дышали разлагающимся миром…
Люси расправила руки и принялась парить над землей. Я смотрела на нее, то есть почти что на саму себя как на дуру, чрез зеркало смотрела и думала. Думала, как быть. Это все что я могла делать, пока эти дуры несли полнейшую чепуху.
-Политкорректность. – Заметила Валя. – Она – такая. – Показала руками, какая. – Надутая, важная.
-Ты меня пародируешь? – Совсем нет принялась жевать пальчик девушка лет пятнадцати  на вид.
Люся взяла и молча дала Вале по голове, пока я расстроенная думала куда бы братика засунуть чтобы он окончательно не окрысился. Скормит крысам миллиард людишек которые ему не нравятся, оставшиеся возблагодарят – так он считает наверняка. Он ведь бедненький думает, что добро творит.
-А чем не добро? – В наглую при всех читала мысли Света вышивая крестиком. Этому её в церковной школе научили. Она когда еще бесноватая была – яйца попу так крестиком вышила, но тому говорят на пользу подобное вышивание пошло, от бесов своих излечился окончательно, он ведь всегда похотливым был, в миру пошаливал, на девочек заглядывался, второклашек, ему совесть посоветовала идти в святые отца так он и там заглядывался, в церковь ведь глупые мамы и бабушки детей водят насилу, в церковь ведь нельзя насилу детей такой силы водить после них церковь в плане ауры хуже кабака. Час постоит такое дитё и все, какая там молитва потом. Ребенок скучает, мается, о всякой ерунде думает, пока бабуля молится – иконы плачут, все думают чудо, наконец, домолились до чуда. От ваших скучающих в церкви детей икона опять заплакала кровавыми слезами – радостные все, фоткаются на её фоне…
-Идиоты. – подумала вслух Люси. Я все никак не могла решить что делать с братиком. Может снова назвать его по имени. А Люську в которой я жила приструнить окромя меня было не кому.
-На счет чудес – вот же вам явление воли Всевышнего. Теперь никто не усомнится в его бытие! Это ж прямо праздник какой-то для церкви. Ну и что – потеряли союзника вскормленного – зато получили явление Б-га народу. Многие до сих пор не уверены что не спорят и это всё не розыгрыш. Представляешь – крысы посреди заседания сожрали всю госдуму, благо там окон нет – прыгать некуда, это чтобы снайперы депутатов не щелкали на память. Вот они и не знали, куда от крыс-то бежать, если только по ним вброд по пояс в крысах по кулуарам власти к выходу и свету народному, не все дошли, со всего города собрались, огромные злющие, метрокрыса прям Глуховского розлива и все как один – голодные и злющие как черти жрали всех взяточников и воров в стране и без какой бы то ни было цензуры.
-Слушай Люсь, твой брат на флейте играть умеет?
«Это сердце, оно…», сказал ей братик, когда лежал на ней тогда в ванной, между ними не было контакта, но ближе им уже не стать, Люси это понимала. Он просто прижался к ней. Как к маме. Не пытаясь проникнуть внутрь, даже не обвивая руками или ногами, просто прижался и положил голову на грудь.
-Что?
-Оно мне говорит про разных людей страшные вещи. Словно знает о них все. Я никогда его не спрашивал про тебя. Я боюсь.
-Страшные вещи? – Спросила она его. – Хочешь, я расскажу тебе сказку про мальчика который играй на флейте вывел всех крыс из города прочь?
В коридоре больницы куда загремела Ксо (Ксюша) с открытыми переломами обеих рук и ног (решила что она быстрее оборотня в капитанских погонах ФСБ, который еще добрый попался, не то что тот подполковник, которого Власть на месяц за бумажки посадила) мне повстречалась девочка с флейтой в руках. Светленькая, почти что Чарли МакГи, все что я люблю. Она играла и смотрела на меня пока я не очарованная и одновременно озадаченная этим представлением спросила:
-Лиза?
Девочка кивнула.
-Отлично выглядишь, помолодела лет на сто.
-Тебе же нравятся флейты и маленькие девочки, так Люсь?
Я сделала рукой знак, который видела на агитационном плакате против алкоголиков и прочего непотребства в СССР.
-Я не пьющая, не надо.
-Юрийное изнасилование флейтой же! – Радостно заискрилась она и протягивает мне свою мокрую от губ флейту. Ножки её повернулись на носках пяточками в стороны и трусики стали сползать по бедрам.
-Белое кружевное. Можно и сквозь них, как тебе нравится?
Я спасалась от Лизы бегством по телефонным столбам. Как хорошо что из-за всей этой сотовой связи их еще не срубили…
-Что ты сделала с моей сестрой! – кричал братик и обливался слезами. Хотелось прижать и погладить и кое-что еще с ним сотворить. Но он все не давался и не давался. Тогда я отвела как картинно глазки в сторону и вежливо и грустно и с затаенным чувством невинной вины ответила:
-Съела…
И посмотрела на него, скосив глаза так грустно-напряженное и опять-таки запредельно невинно. Он как заорет и сквозь слезы кинется на меня, вскочит прямо сверху и приставит нож свой раскладной к горлу.
-Что ты сказала демон!!?
-Да я пошутила. – Ухмыльнулась я тогда и обе лапки кверху, точнее, перед собой. – Свою сестру зарезать хочешь? Ты просто так смешно спросил – тут любая бы не удержалась. Я это, почти что я. Как и ты – и я и не я. Ел когда-нибудь киндер-сюрпризы?
Я обхватила его тело бедрами, попка братика была такой маленькой почти что детской. Член длинный и тонкий – упирался мне в шейку матки, стало горячо. Я вся текла по-настоящему. Но когда я вспомнила, что предстоит мне сделать – все враз ушло. Я снова была не самой собой. Я просто делала то, что была делать должна. Когда я почувствовала, как он кончил, то выдохнула два последних шепчущих на ушко звука «кха» и тщательно лаская мышцами его член, сымитировала оргазм. Братик вжался в меня пару раз и затих. Я перевернула его на спину и, схватив свою полную грудь сунула в его рот.
-Соси. Кусай. Не бойся навредить сестре. Так надо.
Я сжала её до боли, потом стала с огромной скоростью буквально выдавливать из неё несуществующее молочко. И оно потекло!
Капельки его остались у братика на губах.
-Вкусно? – Спросила она. – А теперь ты должны уснуть вместе со мной. Смотря прямо мне в глаза, не отрываясь от них ни на миг. Не отпуская моих рук. Просто – уснуть братик. Уснуть во мне.
Когда братик уснул я нож из-под подушки достала. Облизала, легла на него сверху, поцеловала в последний раз, села верхом и аккуратно перерезала свое горло чувствуя как заливает его спящее тело моя кровь.
Как руки немеют. Как нож выпадает из них.
Я упала сверху. Я вся утекла.
Я вела его в сказку, где нет ни края ни дна, бездна открылась в ту ночь и во мне и внутри у его естества, мы оба туда нырнули, с разбегу, не задумываясь, без страха. Я была там, куда не смог бы добраться он сам. Мы были там вместе. И я билась с тем, что там пустил свои корни. Билась вместе с ним. Крысиный Король, Тварь Тьмы Берсерка который разрушил свой мир, сколько имел столько слов, под которыми жила сама Пустота. Мы срази ее, наполнив смыслом одну маленькую жизнь. В этом правда была капелька героизма. Она была не в поступке, она была в нас.
Если братика спросят обо мне – он ответ:
-Сестра стала героем.
Не важно, будут ли смеяться в ответ. Я не знаю, почему в это странное время так повелось что «стать героем» стало синонимом глупо умереть. Разве смерть бывает умной или глупой? Смех? Я до сих пор с трудом понимаю, что он означает у людей. Я слишком слабо в них разбираюсь, хоть и пробовала быть как все, училась общаться с ними, фантазировать, лгать, пытаться отличать полет фантазии ото лжи и чем смех отличается от издевки, грусть – от гротеска, глупость от героизма. Пока я жила я пыталась не вспоминать прошедшую жизнь, чтобы прожить эту иначе, старалась облегчать жизнь тем с кем сражалась бок о бок. Жила в шутке, в иронии, в веселом расположении душа, на краю хаоса и бездны мы шутили, потому что были друзьями и не желали принимать в серьез мир который сам себя никогда не пытался увидеть со стороны. Я возненавидела шутку, как ненавидела её та девочка, в теле которой я жила, а потом приняла её, но не смирилась с ней, решив не сражаться с врагом который преобладает в мире людей, оставаясь полностью незрим ими. Наверное, все дело в красоте, которую не видишь, но чувствуешь. Могла ли я видеть красоту в людях и почувствовать их? Наверное, это некрасивое признание, но я никогда не стремилась к этому, зная что глазами стороны этого нельзя разглядеть доступного лишь им, я просто им верила, верила их словам, что есть на земле их мира красота и они за неё сражаются. Я умела верить с закрытыми глазами, не смотря и не пытаясь просчитать конец своей убежденности в том чего нельзя узреть или потрогать руками. Наверное – которой я глаза я бы испугалась, увидев то, что таится внутри у всего человечества сразу, усомнилась в том, что я могу тут быть понята, и в том что не ищущая понимая ими, я не чудовище в их глазах. Польза и вред. Красоты, наверное, тут нет красоты, людей часто коробит, они устают от скукоты и требуют всегда нового. Я всегда надеюсь что хоть в этом я ошибаюсь, я верю и надеюсь увидеть, однажды вернувшись сюда в людях что угодно, но только не пустоту, сокрытую за миллиардами смыслов уникальных для каждой живой души на этой планете. Красот в глазах смотрящего – так они говорят. Пытаются ли они и вправду понять все свои смыслы? Когда-нибудь я найду себе иные глаза специально для этого мира, ведь даже теперь…
Я слишком слабо понимаю людей.
-Так это она у него украла полотенце. Пока он мылся, а у неё гостила подруга – тихо проскользнула в ванную и выкрала в наглую полотенце с восьмибитным пляжем, луной, корабликами, парнем и девушкой у костра и песчаным замком (Денди-фаг). Ему через весь дом было идти. В результате решивший гордость оставить при себе брат такой выходит и спокойно идет в свою комнату. А Алина подвела Марину прямиком к двери и та смотрит, вылупив глаза и тихим шепотом «какой большой», и ладошками рот закрывает. Сестра пальцем в Димку тычет, вопит «педофил! Держи его, вон он!!!» да так что соседи, небось, уже звонят в органы, на весь квартал вопит и смеется. Потом он ещё её тряс в комнате «будешь, еще так делать, будешь?!» а она «не-е-еа-е-ае-т…» как болванчик голова туда-сюда болтается. А на уроке её спрашивает подружка «твой брат что дома ГОЛЫЙ ходит?», а она с таким четрехядерно-многозначительным улыбоном коварным смотрит на неё и отвечает «аха, он такой…»
-Боже я удивляюсь этим вашим людям. Видят что-то возвышенное в ошибках системы. Это бага, а не фича, черт вас возьми. Просто Матрица уже рассчитала судьбу этого человека, а когда на свет появился его клон – ему был присвоен тот же идентификатор, истинное имя, тег. Как результат – он повторил судьбу предшественника. Так быть не должно. Просто эта версия Матрицы создавалась тогда, когда считалось, что клоны массово создаваться не будут, не предвидели подобную возможность. А они… да епт. Вы даже в баге Матрицы можете увидеть глубокий смысл. Вам говорят – БАГ ЭТО!!! Не горюйте, при апдейте исправят.
***
Капли были маленькие, едва заметные на снегу. Следы – похожи на волчьи. Тело тащили волоком, без перерывов даже на полминуты отдыха, свойственных людям. Следов борьбы тоже не было. Волки оттаскивают обычно тела в укромные места, или зарывают их на месте, однако ни один волк не станет тащить тяжелую добычу несколько лиг вглубь леса даже волчатам в подарок, но то – по ту сторону стены, а по эту другие волки, они крупнее и… непредсказуемые. Всего-то было – пройти по ним до самого конца и, удостоверившись в смерти охотников, вернуться обратно. Но с каждым шагом вглубь леса Хакан ощущал неясную зудящую тревогу. Все было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.
С легким лязгом палаш вышел из ножен. За ним появились еще два меча – Дрого и Селвин последовали примеру «Лесного Лорда», как за проведенные в егерях полгода успели прозвать в шутку Хакана Лейстера. Скрипели стволы северных сосен, ветви терлись друг об дружку. Надсадно ухнула сова, взлетев с ветки и поскользнувшись, едва на растянулся замыкавший группу Дрого.
Хакан остановился первым. Как вкопанные замерли его люди. Хакан поднял два пальца и ткнул ими в темный предмет, лежавший на снегу. Вокруг не было никого, лес утопал в сумерках. Лесной Лорд приблизился к телу и перевернул его носком сапога. Охотник был мертв, труп не вмерз в хрустящую корку снега – полчаса от силы. Оглядев пристально просветы между деревьями и оглянувшись на невозмутимо грызшего кожаный воротник плаща Безухого Селвина, Хакан вернул меч в ножны и опустился на колени рядом с телом.
Следы обрывались тут. Вокруг не было ничего, только тело в луже собственной крови.
-Волк?
-Похоже на то. – Хакан посмотрел на Дрого. Тот встревоженный вслед за Лордом не переставая, вертелся на месте, оглядываясь снова и снова. Хакан, не снимая перчаток, расстегнул воротник у охотника в том месте, где на снегу растекалась лужа крови. Дернувшись, словно обжегшись, он отскочил от тела, но меч так и остался в ножнах.
-Нужно найти второго. – Сказал он голосом чуть более бесстрастным, чем бывало утром, после пьянки в «Червоточине Маггота».
По глазам Дрого с Селвином Хакан понял – они чувствуют его волнение, чем больше страха и невольной импульсивности будет в нем сейчас – тем больше в ответ появится у его людей. Они конечно не побегут. Это крайность, за которую с них спустят сначала шкуры, а потом снимут головы. Не потому что он бастард Лорда, просто они егери Черной Стрелы.
-Мы должны найти его как можно быстрее, пока окончательно не стемнело. – Как можно спокойнее и жестче отдал приказ Хакан. Селвин перестал жевать воротник, Дрого вострил уши как гончая и завертелся на месте, слегка приподняв лезвие палаша. Они поняли – это был приказ.
Прошли еще полчаса, и утопавший в вечерних сумерках лес рассек легкий как ветер свист Дрого. Разделившиеся на свой страх и риск для поисков второй жертвы егери стояли вокруг расчлененного тела.
-Он взорвался изнутри? – Шепнул Дрого.
Селвин хрустнул позвонками шеи и потянулся. Он всегда любил расслабляться в такие моменты, словно чувствуя, что сейчас начнется. Дрого перестал вертеться и стал стрелять глазами во все стороны как портовая шлюха в толпе моряков. Хакан разглядывал останки. Перчаток он не снимал и старался не дышать смрадом, который издавали куски мяса и запекшиеся внутренности в сгущающейся тьме. Острием клинка Хакан перевернул голову и придержал ногой, когда та собралась скатиться с сугроба у сосны в талую выбоину, которые обычно оставляют лисы в поисках кореньев в середине зимы. Но откуда за стеной лисы?
Хакан поднял указательный палец, один, а не два – это означало, что он хочет, чтобы они обратили внимание. Два означало бы – прислушайтесь, а три – пригнуться. Хакан был моложе своих напарников и меньше прослужил в Черных Стрелах – егерях Невервуда, но сейчас командовал ими он. Хакан любил объясняться жестами и ненавидел слова, произнесенные в лесу. Словно всегда ожидал стрелу в затылок, что отчасти было реально получить за стеной.
 -Не трогай. – Селвин, в общем-то, и не собирался. Тем более остро прозвучало предостережение Лесного Лорда, или Лорденыша, как называли Хакана те, кто с ним за стену не ходил, и кому не приходилось полагаться на него в подобные минуты. – Просто запомни, — сказал Хакан слегка дрогнувшим голосом, будто бы принимая в уме какое-то важное решение, — запомни эти зеленые пятна на шее. У первого охотника были такие же. Дрого! – чуть ли не сорвавшимся в крик голосом позвал Хакан.
Глаза Дрого говорили слишком ясно: «не ссы, Лорденыш…»
В них не было насмешки, только легкая укоризна. Однако именно Дрого вертелся в этот вечер за всех троих, выискивая одичалых в темневшем немом и уснувшем лесу. У Хакана не было времени искать в подобный час обиду.
-Женщина сказала – напал волк?
Дрого смял шапку, стряхивая с неё снег.
-Да. Я сам слышал. Она выглядела подавленной.
-Подавленной или больной? – Хакан встал, отряхиваясь. Пару раз топнул ногой, словно счищая с обуви кровь о корку снега.
-А разве бабы бывают иные? У неё волк загрыз мужа и сына, я так понял. Что-то не в порядке, Лорд?
-Все будет хорошо. Мы возвращаемся.
С мрачным видом «Ублюдочный Лорденыш», как наверняка трижды про себя его уже обозвал за эту ночь Дрого, провернулся и пошел совершенно не в том направлении.
-Простите, ваша светлость, — улыбнулся Дрого, — но стена – в той стороне.
И Дрого сделал приглашающий жест руками. По его представлению именно так поступали с высокородными особами на юге. Он даже поклонился слегка, ожидая взрыва. Но взрыва не последовало.
-Я знаю. – Отмахнулся отрешенный Хакан. – Мы возвращаемся не в Форт Бриг, как можно быстрее мы идем в Илдред, в дом той женщины.
Озадаченный Дрого потопал следом. У Селвина был вид, будто он все понимает. Больше никто не проронил ни звука. У троицы ушло сорок минут быстрой ходьбы, чтобы добраться до поселка охотников и лесорубов у самой горной гряды Рандвалф. Хакан постучал, лезвие его палаша скользнуло из ножен на пару ладоней, пока они дожидались ответа. Послышался стук и лязганье. Тихий голос вопрошал: «кого там принесло ночью в дом, в котором горе?»
Что-то в интонации смущало егерей. Даже Дрого притих.
Хакан назвался. Прошла минута и дверь отворила женщина с длинными распущенными светлыми волосами. Лицо её было осунувшимся, под глазами – темные круги. Трое вошли.
-Дрого. – Командовал Хакан. – Дверь. Селвин – мне помогать. ДРОГО!
Дрого смотрел слегка вздрагивавшими в полутьме зрачками.
-Да, мой Лорд. – Было не понятно, издевается он или нет.
-Дорого – не спрашивать. – Хакан обернулся к женщине. – Твое имя.
-Вы нашли Йоханку?
-ИМЯ!!! – Заорал Хакан. Женщина, закрывая лицо руками, отшатнулась. Селвин проверил замок и прошел невозмутимо мимо Дрого. Тот прислонился спиной к двери сруба. Окна, стянутые десятком слоев пузыря и закрытые изнутри против зверья ставнями, были слепы – женщина с мольбой взглянула в них.
-Хродвин… Генриетта… что с моим сыном, вы его нашли?
-И его. – Ответил Хакан. – И отца. Раздевайтесь.
Из горла женщины лет тридцати от роду вырвался сдавленный крик. Казалось, последних слов она не слышала.
-Ему всего двенадцать, где мой мальчик?!
Клинок вышел с тем же звуком, как и обычно. Дрого вздрогнул и отвернулся.
-Я, — отчеканил Хакан. – Черный Егерь Милберга. Вы живете за стеной. Я приказываю вам снять одежду и положить её рядом с собой… — острие меча сделало восьмерку в воздухе. – Хотя бы на пол.
-Именем Гаррика Годфрита… — Начал было подсказывать с кривой усмешкой Селвин, но Хакан взглянул на него с такой яростью, что егерь прикусил язык. В руках у «Лорденыша» играл клинок шириной в ладонь, со свистом рассекая воздух.
-Вы расскажете мне, что случилось с моим сыном? – Со слезами на глаза спросила Генриетта, стягивая коричневое с кремовыми разводами платье. Она была худая, ребра отчетливо прорезали кожу. Странное дело – в доме пахло едой, Дрого втягивал ноздрями бывшего вора с копей Хориниса. Тут пахло зажиточностью. Висели шкуры, дом был чистым и очень уютным. Дрого бы не отказался тут остаться доживать свой строк в этом мире, не стой дом сей в Илдреде, что за стеной. И все равно больше полугода не видевший женщин Дрого с болезненной жадностью разглядывал эту худышку со светлыми волосами, маленькой грудью и молочной кожей, покрывавшейся «гусиными лапками» под пристальными взглядами троих мужчин. Посмотреть было на что, в самом плохом смысле этого слова. От низа живота и по бедрам внизу спускались яркие зеленые отметины. Казалось – погаси жировую лампадку, и они станут освещать комнату не хуже. Лобок был весь измазан этой клейкой гадостью, видно было, как её старались отмыть – буквально размазав по всему животу и содрав большую часть лобковых волос. Несколько темных, почти не светящихся уже пятен были под грудью, на груди и на шее – чуть ниже воротника. В общем-то, и так все было ясно всем – даже посерьезневшему Дрого, но Хакан приказал Генриетте пове